Страница 12 из 31
Глава 12. Эдиан Мерджес.
Ох уж эта Лилиана... Как можно быть одновременно такой милой и такой невыносимо непослушной? Она покинула мои покои, а у меня осталось странное, липкое чувство, будто я что-то упустил, будто не договорил самого главного. Это чувство недосказанности разъедало меня изнутри, как кислота, точило ребра, не давало покоя. Я сидел в кресле, глядя на догорающие угли в камине, и никак не мог сосредоточиться на свитках, разложенных передо мной. Нужно было убедиться, что с ней всё в порядке.
Я вызвал Розу.
Она вошла с лёгким стуком — аккуратная, собранная, всегда знающая своё место. Я поднял на неё взгляд и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, поинтересовался, всё ли у её госпожи в порядке. Затем — будто невзначай, но на самом деле жадно ловя каждое слово — я расспросил о распорядке дня Лилианы. Роза рассказывала размеренно, спокойно: она осваивается, привыкает, библиотека стала её любимым убежищем, оранжерея, конечно, поразила её своей буйной зеленью, но девушка всё же предпочитала ей чаще библиотеку. Я слушал и постепенно успокаивался... почти. Где-то глубоко внутри всё равно сидел червячок беспокойства, тонкий, как игла, и я никак не мог понять, откуда он взялся.
Я сидел у камина, глядя на пляшущие языки пламени, и слушал доклад Розы. Она рассказывала, как отлично, просто безупречно сел на Лилиану мой подарок. Я невольно усмехнулся. Это было не просто платье — это был особенный, дико дорогой артефакт, за который я выложил целое состояние, не моргнув глазом. Можно сказать, платье было живым доспехом: оно защищало свою хозяйку от травм, от ментального воздействия, от магического вторжения. Оно дышало вместе с ней, подстраивалось под каждое движение, обвивало тело, как верный страж. И я знал, что в этом мире, полном опасностей, этот подарок стоит всех затраченных на него сокровищ.
Я тихо улыбнулся, представив лицо Лилианы в тот момент, когда она поймёт, что платье — живое. Как она округлит глаза, как ахнет, а потом, вероятно, начнёт с ним разговаривать. Я даже слегка рассмеялся — коротко, низко, в голос. И тут же заметил недоумённый взгляд Розы. Бедняга даже испугалась немного — её брови взлетели вверх, а руки, прежде спокойно сложенные, нервно сжались. Я махнул ей, мол, не обращай внимания, не думай. У меня не было цели её пугать — просто мысли о Лилиане всегда вызывали во мне нечто странное, тёплое и одновременно щемящее.
Я снова уставился на огонь. Пламя лизало поленья, выбрасывая вверх снопы искр, и я вспомнил слова Лилианы о том, что она попробует стать мне ближе. Её взгляд — тот самый, немой, но говорящий больше любых слов, — её невысказанная поддержка, которую я читал в глубине её глаз, когда она смотрела на меня. Я сидел и пытался понять, что же это во мне рождается, какой огонь разгорается в груди, какой голос шепчет, что с ней что-то случится... Я так и сидел у огня, потерянный в мыслях, пытаясь разгадать самого себя.
Но тут в кабинет ворвался запыхавшийся Ирвин. Мой управляющий, обычно невозмутимый и собранный, выглядел настолько напуганным, что у меня по спине пробежал холодок. Его глаза бегали по сторонам, грудь тяжело вздымалась, а на лбу выступила испарина.
— Ваша милость... простите, — выдавил он, сглатывая, и голос его предательски дрогнул. — Леди Лилиана... пропала.
Он сжался, втянул голову в плечи и замер в ожидании, уставившись на меня с таким страхом, будто я мог испепелить его одним взглядом.
Я даже не помню, как вскочил с кресла. Внутри всё оборвалось и ухнуло в пропасть. Сердце пропустило удар, а следом забилось с бешеной скоростью. Я рванул к её покоям, и думаю, не стоит говорить, как я мчался — магия вплеталась в ноги, делала меня быстрее ветра, реальность вокруг размывалась, превращаясь в цветные полосы. За мной, пытаясь поспеть, бежали Ирвин и Роза, но я оставил их далеко позади.
Я влетел в её покои. Воздух здесь был спёртым, тихим, и мои глаза сразу же выхватили главное — в центре комнаты слабо мерцал магический свет. След перемещения. След портала. Кто-то проник сюда и утащил её прямо из-под моего носа.
Но куда? Я бросился к нему, вчитываясь в истекающие светом линии, но они были чужими, незнакомыми, и я не мог определить направление. Ничего. Пустота. Только этот издевательский отблеск угасающей магии.
Я не говорил ей. Ни слова. Но то, как она чувствовала меня… это было за гранью привычного. Со мной такое случалось впервые — демоны моего круга шептались о подобном, но я считал это байками, сказками для доверчивых новичков. Говорят, это почти единение душ. Почти. Будто кто-то невидимой нитью сшивает ваши сущности, и ты перестаешь быть одиноким даже в полной пустоте. Мол, человек становится настолько близок тебе по духу, что способен чувствовать тебя через любые преграды, за тысячи миль, сквозь шум и хаос миров. Я тогда не поверил. А теперь…
Теперь я не чувствую ее. Совсем.
Ни отголоска. Ни вибрации. Ни теплого касания в темноте. Тишина. Глухая, звенящая, высасывающая пустота там, где раньше жил ее свет. И это рвало душу в клочья — медленно, с хрустом, по миллиметру. Ярость растекалась под кожей, как расплавленный свинец, жгла вены, выжигала все остатки рассудка. Она требовала выхода. Она разрушала все и вся на своем пути, превращая мир вокруг в пепел, потому что в мире без нее не осталось ничего, что стоило бы сохранить.
Тихая ярость застилала глаза багровой пеленой, и мир вокруг начал окрашиваться в алые тона. Вены вздулись на шее, кулаки сжались до скрипа костей. Кто-то украл моё! Кто посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне? Кто осмелился сунуть грязные руки в мою жизнь?
Ярость выплеснулась наружу — дикая, неистовая, первобытная. Магия сорвалась с поводка и мощной волной отшвырнула от меня всё: стулья, столы, вазы, книги, светильники, — всё, что было в комнате, разлетелось вдребезги, ударяясь о стены и разбиваясь в крошево. Я орал, я рычал, я выл, как раненый зверь, в котором не осталось ничего человеческого. Голос срывался, воздух дрожал от моего крика, и даже магия в комнате начала искрить, предвещая разрушения.