Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 9 из 20

Сантехник первым вышел из оцепенения, но это не было возвращением к здравому смыслу. Он издал гортанный, рваный звук, который перерос в судорожный рвотный позыв. Он рухнул на колени, и звук его падения о бетон эхом разнесся по подвалу, нарушив ту стерильную тишину, которой Валера так дорожил. Соседка, в свою очередь, начала медленно оседать, ее ноги стали ватными, а глаза, расширенные от невыносимого ужаса, зафиксировались на лице матери Валеры, застывшем в восковой маске вечного покоя.

Валера наблюдал за ними с почти клиническим интересом. Его не трогал их страх, его не волновала их моральная оценка происходящего. Он видел в их реакциях лишь подтверждение своего величия: они были живыми, шумными, несовершенными, и именно поэтому их ужас был лучшим комплиментом его творчеству. Он медленно подошел к молодому человеку, который всё еще стоял, прижавшись спиной к холодной стене, словно пытаясь слиться с бетоном.

— Вы заметили, как свет падает на изгиб плеча? — спросил Валера, указывая на одну из студенток в своей коллекции. — Это создает ощущение движения, которого больше нет. Это и есть истинная жизнь — когда движение замирает, но форма остается идеальной.

Молодой человек не ответил. Он смотрел на Валеру, и в его взгляде читалось осознание того, что перед ним не просто душевнобольной подросток, а нечто иное, лишенное базовых человеческих механизмов эмпатии. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип. В этот момент Валера почувствовал, как в егонизу живота снова зарождается знакомый зуд. Он посмотрел на этого юношу — крепкого, с широкими плечами и напуганными глазами — и представил, как этот живой, пульсирующий ужас будет выглядеть в его коллекции. Как эта энергия страха превратится в холодный, податливый материал.

Валера сделал плавный шаг вперед, сокращая дистанцию. Его движения стали хищными, почти текучими, в то время как гости застыли в состоянии полного паралича. Он заметил, как на шее молодого человека бешено бьется жилка, и этот ритм показался ему вульгарным, слишком шумным для его идеального храма тишины. Этот пульс был лишним, он создавал помеху, которую следовало устранить, чтобы вернуть в подвал абсолютный покой.

— Вы так дрожите, — почти ласково заметил Валера, касаясь пальцами плеча юноши. — Это всего лишь физиология. Страх — это просто химическая реакция, которая делает плоть более упругой перед тем, как она станет вечной.

В этот момент сантехник, всё еще стоящий на коленях, внезапно закричал — не от ужаса, а от какой-то первобытной ярости. Он попытался вскочить, замахнувшись тяжелой рукой, чтобы ударить Валеру, но его ноги, скованные шоком и теснотой пространства, запутались в чем-то мягком и холодном. Он рухнул прямо на одну из «инсталляций», и раздался глухой, влажный звук. Этот звук был для Валеры как удар гонга, возвещающий о начале нового акта.

Валера не испугался. Напротив, он почувствовал прилив вдохновения. Он увидел, как сантехник, вцепившись пальцами в бледную, консервированную кожу одной из жертв, пытается оттолкнуться, тем самым разрушая тщательно выстроенную симметрию лабиринта. Эта неосторожность, это варварское вмешательство в его архитектуру вызвало в Валере вспышку ледяного гнева. Он понял, что живые люди — это хаос, который нужно усмирить, чтобы они стали частью его порядка.

Валера действовал молниеносно. Он не чувствовал ярости в обычном понимании, скорее — острое желание восстановить порядок в своей галерее. Он схватил тяжелый стальной прут, оставшийся от строительства перегородок, и с методичной точностью обрушил его на затылок сантехника, который всё еще пытался выбраться из липкого плена чужих тел. Удар был коротким и глухим. Мужчина обмяк мгновенно, его голова неестественно завалилась набок, и он затих, окончательно сливаясь с общим фоном серого бетона и бледной плоти.

Соседка, увидев это, попыталась закричать, но крик застрял в её горле, превратившись в какой-то сиплый, свистящий звук. Она начала пятиться, спотыкаясь о собственные полы пальто, и её взгляд метался от трупа сантехника к лицу Валеры. В её глазах больше не было беспокойства за «деточку» — там была лишь животная, концентрированная ненависть, смешанная с осознанием собственной обреченности. Она была слишком старой и слабой, чтобы бежать, и эта беспомощность вызывала у Валеры почти отеческую нежность.

Молодой человек, зажатый между стеной и Валерой, наконец-то нашел в себе силы закричать. Это был пронзительный, надрывный вопль, который эхом отразился от низкого потолка, создавая в подвале какофонию. Валера поморщился. Этот звук был слишком живым, слишком вульгарно-человеческим. Он медленно перевел взгляд на юношу, и в его голове уже начал складываться план: куда поместить этот новый, крепкий экземпляр, чтобы он не нарушал общую композицию, а, напротив, служил надежной опорой для более хрупких тел.

— Тише, — прошептал Валера, и его голос в этой тишине прозвучал как шелест сухой травы. — Вы ведь видите, что здесь нет места для шума. Здесь правит только форма.

Валера сделал медленное, почти кошачье движение, перехватывая прут поудобнее. Молодой человек, в какой-то момент решив, что наступил шанс на спасение, попытался рвануться к лестнице, но в тесноте подвала, среди скользких тел и разбросанных инструментов, он лишь сильнее запутался в собственных ногах. Он рухнул, и его ладонь с хлюпающим звуком приземлилась прямо на лицо одной из девушек, чья кожа за годы консервации стала напоминать по консистенции старый сыр. Этот звук — влажный, прилипающий — заставил юношу закричать с новой силой, но Валера уже был рядом.

Удар пришелся по ключице, заставляя парня согнуться, а затем последовала серия методичных, почти ритмичных ударов по голове. Валера не торопился; он наслаждался тем, как живое сопротивление постепенно сменяется инертностью. Он чувствовал, как пульс жертвы, всё еще ощутимый через прикосновение к шее, медленно замедляется, становясь всё более редким, пока окончательно не слился с мертвой тишиной комнаты. Теперь в подвале остались только двое: Валера и соседка, которая забилась в угол, прижимаясь к холодному бетону.