Страница 13 из 77
– 250К подписчиков за год органики, – похвастался Лука. – Это тебе не шутки. А если шутку хочешь, то целый Маккартни лучше, чем Пол.
Он заливисто расхохотался.
– Вам интересно, что происходит в стране? – изумилась я.
– Ха, интересно? Страшно, – сказал Ираклий. – Каждый район Тбилиси – это отдельная рана.
– Эрекле, дзвирпасо
[18]
[Ираклий, милый.]
, зачем ты сразу о грустном? В основном мы снимаем видики, – добавила Мариам.
– Видики, – хохотнул Лука. – Она всегда так говорит.
– У тебя с этим проблемы? – сразу напала Мариам.
Он, притворно испугавшись, поднял обе руки в знак капитуляции.
– Смотри, Нинелла, это не просто люди, – Сандро горделиво обвел рукой посетителей бара. – Это наши, наши люди, наши соратники! Только щелкни, и все они соберутся на Руставели поднимать бокалы в мою честь, как положено.
«О, Сандро, так ты гордец, – подумала я, обманутая первым впечатлением. – Интересно, насколько это будет нам мешать?»
В этот момент толстый мегрел с широким лицом без усов и возраста, сидевший у растресканного пианино в центре зала, неуверенно запел, как будто вспоминал слова, которых никто уже не знает. Он аккомпанировал себе дрожащими руками. Звуки радугой переливались над нами: пока Лука, не стесняясь, утирал слезы, Сандро погрузился в себя, слушая музыку. Мы с Мариам не сводили с него глаз, он улыбнулся, как будто внутри него вспыхнуло солнце, а потом расстроился, и глаза стали тяжелыми, как свинец. Когда мелодия стихла, Сандро взял в руки бокал.
– Хочу сказать первое слово, – начал он по-русски. – Сегодня к нам пришла не просто девушка, а часть Грузии. Она где-то далеко ходила, бродила там, от своего сердца была оторвана. Она могла остаться в другой стране, среди других улиц, с другими именами… Все могла, но выбрала вернуться, – он поднял бокал, не глядя ни на кого.
– Он любит быть тамадой, хотя бы на один тост, – шепнула мне Мариам и отрывисто вздохнула. Я остро ощущала ее присутствие, и это по нашей женской логике значило, что я ей тоже интересна.
– Я не знаю, кем ты была там, – Сандро махнул рукой вдаль. – Но здесь ты Нинелла. А Нинелла – это всегда возвращение. Процитирую Чабуа Амирэджиби: «У нас есть все для того, чтобы провести счастливо этот вечер. Не только еда и вино… Но и божественные песни!»
В то время я была слишком молода, чтобы знать, кто такой Чабуа Амирэджиби, но позже я прочитала все про любовь Дата Туташхиа к Бечуни Пертиа.
И мы выпили так, будто делали это не первый раз. И не в последний.
Вот вроде бы и моветон – тосты в баре. Кто так делает? Какой век на дворе? Но здесь действительно собрались люди, для которых разговор важнее еды. Начнет один говорить об истинной радости, потом стремительно подведет нас к неожиданному выводу, который заставит всех остановиться и задуматься: «Знаете, я всегда думал, что радость – это когда все получилось: работа, любовь, деньги, семья. Но потом умер мой отец, и я впервые по-настоящему смеялся на похоронах, потому что кто-то вспомнил, как папа прятал в огороде деньги в банке из-под кофе и каждый день забывал, где именно. Мы смеялись до слез, и я понял: радость – это когда ты перестаешь злиться на то, как все получилось».
Наступает тишина: короткая, почти сакральная. Грузины не боятся тишины после слов. Они ее обживают, как заброшенный дом, в котором пока нет света, но уже есть тепло. У нас бы такую паузу заполнили шуткой или сменили тему. Здесь ждут, потому что у настоящего тоста должен быть последний вдох. А затем его подхватит тот, в ком отозвалось, присоединит свой голос к прозвучавшим словам: как инструмент вступает в уже звучащую партитуру: сменит ритм, сгустит гармонию, направит речь в другую тональность, расширит, замедлит, иногда очистит до тишины и передаст следующему. Тост завьется и наполнится многоголосьем.
Нам же, людям немузыкальным, несведущим, лишенным дара слова, остается только ловить взгляды друг друга, кивать, смиренно улыбаясь, погружаясь то в одну, то в другую мелодию – исповедь, возникшую между губами и бокалом, и ловить ту самую паузу, в которую можно наконец подлить себе еще вина.