Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 77

Глава 5

Арц исэ сашишиа, родесац пасухгауцэмели пикреби тавши триалебс. Араперия сашиши. Даэ, итриалон / Не так страшно, когда мысли без ответа крутятся в голове. Ничего страшного. Пускай покрутятся

После Ксани Тбилиси был подобен глотку свежего воздуха. Я поняла, что эти чудесные истории восстановления родовых поместий и жизнь в глуши к западу от Мцхеты уж точно не для меня. Не знаю, чего я ждала. Только идиотка могла поверить в то, что, пока я буду разбирать хлам Зурико, оглушительная боль от предательства Алексея Александровича превратится в ноющую, потом сменится тоской, легкой грустью и наконец сотрется, как след от бокала на мраморном столике в кафе на Орбелиани.

Все было наоборот: чем дольше я не думала о распаде семьи, тем сильнее ощущала ее молчаливое отсутствие. На одной из улиц мне встретился мальчик лет восьми, кудрявый, с огромными, как мир, глазами. Он заливисто смеялся и катил перед собой мяч, неловко, неумело, так что попал прямиком мне по ногам. Мальчонка охнул от испуга, пробормотал: «Бодиши, ар миндода»

[14]

[Извините, я не хотел.]

– и был такой трогательный, что я захотела прижать его к груди, успокоить, сказать, что мне совсем не больно, и забрать его домой. Но я не имела на это права. В его раскаленном солнцем лице я усмотрела черты своих сыновей: и старшего, и младшего. Интересно, кем они станут, когда вырастут? Узнают ли они меня, если мы случайно встретимся на улице через двадцать лет, или пройдут мимо, не обернувшись? Я стояла неподвижно, как странная злая тетка, а потом ушла, так и не выдавив из себя ни слова. «Простите меня, –  зашептала я. –  Зачем вам такая мать, которая сама потерялась. Что я могу вам дать?»

В своем блокноте я написала слово дня «танджва» –  «страдание». Рука становится тверже, буквы уже не скачут и сплетаются в предложение: «Боль пальца сердце чувствует, боль сердца –  никто». «Надо вернуться», –  все чаще думала я. Питер манил, но и обещал наградить меня сполна вернувшейся болью. Я боялась снова почувствовать себя женщиной, которую бросил муж, женщиной, которая оказалась слишком слаба и отреклась от своих детей. Женщиной, которая оказалась неинтересной даже своему любовнику. Теперь я думала о Нике без прошлой страсти, и мне было бесконечно непонятно, отчего он так долго владел моим вниманием. Я даже злилась на него, как будто только он виноват, что закрыл своей огромной извращенной фигурой мою настоящую любовь.

В ту ночь мне опять снился «Лахта-центр», и я проснулась в холодном поту. Я вскочила, закурила сигарету и пошла думать на балкончик. Мне снился тот злополучный день, когда Воробьи поругались из-за моей юбки, именно тогда я посоветовала Фросе соблазнить нашего начальника. Я прищурилась, вспоминая детали разговора: «Может, он сдастся и поцелует тебя, ты шевельнешь бедром – и все, дальше дело техники». Фроська пролепетала что-то вроде: «Это очень смело, Нино». А я такая говорю: «Попробуй, а я поеду домой пораньше». Дальше я таскалась по «Лахте» без дела и, приблизившись к тачке, поняла, что забыла ключи от нее в кабинете. Потом я дома, делаю оборот на входной двери, сажусь на пуфик, аккуратно протираю серебристую кожу замшевой тряпочкой. На мне туфли из ЦУМа с открытым мысом, поэтому неудивительно, что я ухаживаю за ними лучше, чем за лицом. В моем сне Алексей Александрович поворачивается, перебрасывает кухонное полотенчико через плечо, за его спиной часы –  я отчетливо вижу, что стрелка показывает девять вечера. Несмотря на душную ночь, меня затрясло. Я должна была уйти с работы в районе четырех тридцати, ведь жена Воробья пришла сразу после кофе-брейка и нарушила деловой распорядок. Вот только что я делала с пяти до девяти вечера? Сколько я ни силилась вспомнить хоть что-то в этом временном промежутке, –  не получалось.

На пятую неделю проживания в стране картвелов я почувствовала, что она будет последней. Я перестала маскироваться, смирилась с отрыжкой русофобии, усугубленной временем, говорила медленно, с нарочитым русским акцентом. Иду по привычному маршруту, пешком по улице Леонидзе, толпа принимает меня в свои объятья, и среди густого многолюдья никто не догадывается, что я одинока. Вижу: мужик сидит на корточках и разговаривает по телефону на всю улицу – и неожиданно просыпается во мне питерская интеллигентность. «Зачем кричать? Прохожие не обязательно хотят быть в курсе чужих проблем», –  хотела сказать я, но устыдилась. Всегда в Питере я остро чувствовала себя грузинкой, но никогда так сильно, как сейчас, я не чувствовала себя русской.

Меня постигло максимальное разочарование: я не нашла себя, а только забылась. Бары, улицы, случайные мужчины –  все крутилось и сгущалось, как предрассветный похмельный морок. Я даже ни разу не влюбилась, хотя для меня это была дичайшая редкость. Грузинский язык жевался, но не глотался, я изъяснялась как глухонемая с частичными нарушениями речи, и окружающие поглядывали на меня с заботливой жалостью. Запах грязи и старости ходил по пятам. Я разговаривала с каждой собакой: «Гамарджоба, собака!», гладила их встрепанные мокрые головы. Здесь везде миски для бродячих животных. Есть ли что-то похожее для бродячих людей?

В четверг я купила билеты до Санкт-Петербурга. Хладнокровно и со строгой тщательностью, присущей человеку, который все для себя решил, я проверила вещи и паспорт, пересчитала оставшиеся деньги –  много. Как только стрелки перевалили за десять вечера, я накинула шелковую рубашку и отправилась в Старый город за тем, чтобы бросить на Мать Грузию прощальный обвиняющий взгляд и высказать ей все, что о ней думаю.

Вдыхаю чужой теплый воздух и пытаюсь восстановить путь, который привел меня в эту точку. Я всю жизнь плыла по течению, и это естественно, что в какой-то момент мне не понравилось то место, в котором я очутилась. Без профессии, без образования, без смысла. Значит, надо посвятить себя сыновьям. «Ты думаешь, что можешь уходить, а можешь возвращаться, когда тебе удобно?? –  сказала воображаемая Ия. –  Ты уехала искать мужика в Грузию, а теперь, когда ты не нашла, с кем потрахаться, вдруг решила стать хорошей матерью?! Не ври хотя бы себе, Лат’ираки

[15]

[Малявка.]

. Ты просто используешь их как прикрытие!» Да, она была бы права.

Я резко остановилась –  на моей обычно пустой скамеечке мужской силуэт. Видимо, я замешкалась, потому что силуэт поднялся и крикнул: «Заблудилась, да?» Я сделала вид, что оглядываюсь, будто ищу знакомую улицу, но передумала и села чуть поодаль. Незнакомец, конечно, не отставал:

– Чего молчишь? Не понравился я, так?