Страница 9 из 68
Единственным утешением малых мира сего было то, что он сам — местный бог и царь — сидит под башмаком у своей жены Жермэны, темпераментной дамочки бальзаковского возраста с огненно рыжими волосами. Ходили сплетни, что она ничтоже сумняшеся наставляет ему рога, а он и пикнуть не смеет.
Однажды к нам в столовую зашел смазливый паренек в кепке козырьком вверх.
— Пошамать не богаты будете? — спросил он, обводя голодным взглядом столы с тарелками дымящейся похлебки.
— А ты, брат, откуда? — спросили мы.
— Прямым сообщением из Швейцарии. Выставили меня оттуда к свиньям собачьим… — рассказывал он, напихивая рот чечевицей. — В Базеле у меня корешок проживает. Поваренком работает в гостинице. Точно! Решил я, значит, к нему сунуться, шикарно покатил транзитным, задумал незаметно спрыгнуть на границе, да ошибся местом, впотьмах свалился со скалы, нос себе расквасил, сам чуть не загнулся, а тут ихние мильтоны меня и накрыли.
Он вытер рот оборотной стороной ладони и запил свой рассказ яблочным сидром.
Васька — так его звали — быстро завоевал симпатию нашей студенческой компании. После обеда он раздобыл где-то гитару и запел приятным мягким тенорком:
«Как много девушек хороших,
Как много ласковых имен…»
Потом он пел солдатские частушки, песни партизан и беспризорников.
О своей прежней жизни он рассказывал так:
— Я бродяга на большой палец… Беспризорником объездил весь Союз вдоль и поперек. Мне никогда не сиделось на месте, все тянуло подальше. Когда пришли немцы, ушел в лес к партизанам, там меня нацистская пуля и поцеловала в щеку.
Он ткнул пальцем в белый рубец возле уха.
— Когда война кончилась, подался на запад. Захотелось мир посмотреть, чем там люди живы. Да и наша советская житуха-жистянка надоела хуже горькой редьки. Всю Польшу этак исходил, Чехию, Германию. Чего только не перепробовал. Не раз сидел, не раз давал драла. Всяко бывало. Ведь я такой — нигде долго не выдержу. Все тянет куда-нибудь подальше. Это точно! В Бельгии уголь копал. Стало скучно — утек. В Австрии у бауэра ишачил, да его дочка со мной крутить начала и он выгнал меня к чертовой бабушке. Потом в Италии, в Турине на свою голову с одной бабенкой спутался…
— Что ж ты всюду без пропусков, без паспорта ездил?
— Какой еще к черту паспорт! — рассмеялся Васька. — Захочу, весь мир зайцем объеду. Чего мне бояться? Тюрьмы? Лагеря? Я старый беспризорник. Меня голыми руками не возьмешь. А чтобы не попасть в лапы товарищам, у меня есть левые документы. Так и живу. Отовсюду меня гонят, а я везде как дома. Мне и море по колена. Я — вроде как гражданин всего мира…
— А как же ты объясняешься? Языки знаешь?
— Еще бы. По-немецки еще в войну насобачился. По-французски на шахте подучился. Даже по-английски «спикаю». Сначала у «ковбоев» на кухне работал, а потом в американском мундире всю Германию изъездил, пока эмписты не изловили.
— Ну и ну! — давались мы диву. — Нам тут без пропуска нельзя за пять километров нос высунуть, а этот всюду запросто…
— Куда же ты теперь? — спросили мы. — В нашем городе задерживаться опасно: сюретэ! Проверки на каждом шагу.
— А мне наплевать. Сначала подыщу, где бы здесь подработать. Слыхал у французишек можно садовником примазаться. А потом мне во Францию надо. В Марселе у меня корешок есть, а там, пишет, можно с матросами снюхаться, на пароход попасть.
— А дальше куда?
— Тянет по океанам поплавать. В Америку надо обязательно заглянуть. У меня и там корешки есть. Это точно.
К нашему удивлению Васька быстро устроился садовником, и то не где-нибудь, а в саду самого капитана «сюретэ». Попал он туда по объявлению в окне французского магазина. Принимала его мадам Дюваль. На ней был только легкий пеньюар и Ваську сразу бросило в жар. Капитанша ласково расспросила заезжего молодца, где работал раньше, угостила его вином и дала записку к мужу: …Немедленно выдать право на жительство новому садовнику… производит хорошее впечатление, к тому же говорит по-французски.
Грозный капитан прочел записку, подозрительно взглянул на нахальную Васькину рожу, на кепку со вздернутым козырьком, покосился на липовые документы с подтертыми датами, но не смел ослушаться жены и послал свое «ави́ фаворабль» в соответствующие «амты» — там Ваське все мигом и устроили.
Вскоре наш бродяжка стал как сыр в масле кататься. У него завелись даровые билеты во французское кино. В закрытом армейском магазине он покупал дорогие вина, фрукты, арманьяк и перепродавал спекулянтам. Кое что перепадало и нам.
В городе заговорили: новый роман мадам Дюваль. Да и сам Васька не скрывал перед нами своего успеха:
— Втюрилась капитанша на все сто. Да и я влип, ребята! Точно. А францужанка, надо сказать, мировая баба. Многому у нее можно научиться… — подмигивал он нам.
— А что же капитан? Знает?..
— Догадывается, сволочь. Все норовит домой не вовремя и смотрит волком, но тронуть меня не смеет — боится Жермэны. А она меня в обиду не даст.
— Смотри, Васька, не влопайся! Никак самому начальнику полиции рога наставляешь.
— Так ему, гаду, и надо. Не люблю я полиции.
Капитан терпел, терпел, но в конце концов, по-видимому, решил как-нибудь отделаться от соперника. Вызвал его к себе в кабинет и с места в карьер застучал кулаками по столу.
— Ты что? — заорал он. — Спекулировать сюда приехал, бродяга?! В лагерь тебя надо. Лучше убирайся подобру-поздорову!
— Вы ошибаетесь, mon capitain, — спокойно ответил Васька. — Я не спекулировать приехал, а работать садовником. И даже не думаю убираться отсюда. Мне подработать надо.
— Bon, — успокоился вдруг капитан. — Ладно, потолкуем спокойно. Посуди сам — зачем тебе оставаться в Германии, где рано или поздно все равно в тюрьму попадешь? С твоими-то бумагами и темным прошлым. Не лучше ли тебе записаться в наш Иностранный Легион. Подумай только — денежки на стол, никаких забот, увидишь далекие страны… Ну как? Ga va?
— «Черта с два, а не сова!» — подумал Васька и ответил учтиво: — Большое вам мерси, капитан, но не тянет меня в Легион. Посижу пока здесь.
— Долго не посидишь, — сказал начальник «сюретэ» с угрозой в голосе. — Советую тебе по-доброму — не перетягивай струну!