Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 68

Время шло, а Васькин роман разгорался во всю. Жермэна со своей южной страстью и парижскими любовными приемами совершенно овладела его чувствами. И хотя из Марселя звал приятель, Васька ему даже не отвечал. Жил он теперь точно в дурмане, забыл про все на свете, распевал под аккордеон песенки с неизменными «l'amour, L'amour…» и щедро угощал нас вином.

Любовники стали открыто показываться на улице, в парке. Жермэна висела на Васькиной руке и, не сводя с него влюбленных глаз, ворковала:

— M'aimez-vous bien, Basil? Очень меня любите, Вася?

— Oui, je vous aime bien, Germaine! Да, я вас очень люблю, Жермэна! — отвечал Васька заученной фразой.

— И никогда меня не покинете?

— Конечно нет! Никогда, никогда!

Понемногу Васька обжился в капитанском доме и полностью вошел во вкус своей роли «третьего» в семье. Теперь Жермэна сажала его за общий стол, не стесняясь мужа, ласково трепала любовника по щеке и теребила ему чубчик. А капитан Дюваль делал вид, что так и полагается, с кислой улыбкой наливал счастливому сопернику вина, угощал его сигаретой «труп» и глядел на него как кот на канарейку в клетке.

Нас разобрал страх за нашего друга и мы стали его уговаривать: «Не перетягивай струны, Васька! Надоешь Жермэне и тогда тебе крышка».

— Что вы, ребята? — отвечал он с самоуверенностью удачливого игрока, которому кажется, что ему вечно будет везти. — Да она за мной на край света пойдет! Точно!

Однако, уверенность его была поколеблена когда он, разнежничавшись, предложил ей однажды бросить мужа и уехать с ним, т. е. с Васькой, в южную Америку искать счастья.

Француженка рассмеялась ему в лицо.

— Оставь эти глупости, cheri! — сказала она. — А жить будем чем? Воздухом? Одно дело — любовь, а другое — муж с положением.

Вскоре после этого разговора Жермэна уехала на несколько дней в Париж навестить родителей. Пользуясь ее отсутствием, Дюваль решил разделаться с соперником и опять позвал Ваську к себе.

— Ну как? — спросил он сладенько. — Поступишь в Легион?

— Нет, mon capitain, — решительно отрезал Васька. — Не желаю я записываться в ваш Легион. Мне тут вполне уютно…

Капитан побагровел и вызвал дежурного жандарма.

— Вон! Вон его!.. В лагерь, на хлеб и воду! Я тебе покажу уют!

Жандарм стукнул каблуками, взял Ваську за шиворот и молча повел его в лагерь.

На следующий день утром Васька — он был уже одет по-туристски, с рукзаком и в шляпе с перышком — явился к нам попрощаться.

Ругаясь, он рассказал о ночи, проведенной в лагере.

Когда его заперли за проволокой, там, между бараками, построенными еще нацистами для остарбайтеров, слонялись десятки арестантов — кто в немецком мундире, кто в пиджачке. Лагерники курили, играли в карты, шашки, грелись на солнце.

Завидя новенького, один из них подполз к нему.

— Есть покурить? — спросил он Ваську. — Ты, собственно из каких будешь — бывший нацист, спекулянт, бродяга или капитаншин хахаль?

Васька вытаращил глаза.

— Э, ты, красавчик, по-видимому, по любовной части, — решил арестант. — Таких у нас как собак нерезаных. Скоро вас всех отправят под конвоем в Марокко.

Перед Васькой вырос высокий блондин в потрепанном мундире «Luftwaffe» и пристукнул каблуками:

— Наbе die Ehre! Я бывший садовник мадам Дюваль. Ожидаю здесь отправки в Иностранный Легион.

— А! Пан коллега! — пожал Васькину руку тип в покрашенной в черный цвет американской солдатской рубашке. — Значит и пан был гм… садовником? Поздравляю!

Подошел еще кто-то.

— Эге, — сказал тот. — Вижу, нашего полку прибавило.

Васька обалдел и ему стало казаться, что все в лагере бывшие садовники. Ночь он провел как в лихорадке. Товарищи по несчастью, узнав, что Жермэна еще без ума от Васьки, и капитан посадил его во время ее отлучки, предсказали ему скорое освобождение.

— А то она мужу морду расцарапает…

И все советовали Ваське смываться пока не поздно.

Утром, действительно, за Васькой пришел жандарм и повел его опять к капитану.

— Ну что? — спросил тот с улыбочкой. — Видел, сколько там бывших садовников?

— Видел, mon capitain.

— Bon! Так что оставайся, если хочешь… пока. — он подмигнул Ваське. — А если нет, так вот тебе пропуск во Францию и бесплатный билет до Марселя. Выбирай! И то сию минуту.

* * *

Через несколько дней мы получили открытку из Марселя.

«Привет всей шпане! Ну и хитряга же ваш капитан. Это точно. Пока, ребята! Даешь Америку! Гражданин мира — Васька».

Надо быть паинькой!

В мужской каюте транспортного судна, перевозившего Ди-Пи в Америку в конце сороковых годов, было сонное царство. Усыпляюще жужжали вентиляторы под потолком, на койках разговаривали шепотом, уютно позевывали, кое-кто похрапывал. Над дверью тускло горела синяя лампочка, еле рассеивая темноту. Где-то внизу глухо стучали машины, лихорадочно бились винты. Весь пароход дрожал и трещал; казалось — вот-вот рассыпется. Качало.

Борис Львович Лавров занимал одну из нижних коек в дальнем углу спальни. Это был человек уже не первой молодости, с усталым лицом и припухшими глазами. Вместе с ним спал его пятилетний сынишка Петя.

Лавров уже засыпал, когда мальчик вылез из-под одеяла и принялся раскачивать койку.

— Петя!.. Что ты выделываешь? — сонно пробормотал отец. — Ложись и спи!

— Не хоцу спать… хоцу кацаться…

— Петя, веди себя прилично. Если будешь паинькой, подарю тебе мячик.

Шалун подумал немного и заревел.

— Не хоцу быть паинькой. И мячика не хоцу… бэ… бэ…

Спящий на соседней койке лохматый дядя поднял голову и молча погрозил Пете, а может быть его отцу, кулаком.

Со страху Петя притих и даже перестал хныкать.

— Наказание Господне с этим балбесом, — сказал Лавров извиняющимся голосом, обращаясь к лохматому соседу. — То ему одно, то другое… спать не дает. Одно мучение.

— А почему мальчик с вами, а не с матерью? — спросил тот. — Где его мама?

— Жена нездорова, и я хотел, чтобы бедняжка отдохнула от шалуна. А я-то, знаете, уже не молод, мне уже под шестьдесят, — вздохнул он. — Не умею я с малыми ребятами возиться.

— Папа, — послышался глухой голос из-под одеяла. — Я хоцу к маме.

— Нельзя, детка, к маме. Сейчас ночь и все спят. Мама тоже спит. Завтра пойдем к ней.

— А я сейчас хоцу к маме, — заявил карапуз капризным голосом, вылезая наружу.

— А в ухо хочешь?

— Бэ… бэ… — разревелся малыш.

Лежащий на верхней полке толстяк перестал храпеть и сердито проворчал: