Страница 24 из 68
Счастливчик
Вена кишела иностранцами. Чувствуя приближение конца войны, итальянцы пели на улицах, поляки пили, греки открыто торговали фальшивыми документами и продуктовыми карточками. Нахлынувшие с востока беженцы располагались со своими узлами, кастрюлями и ревевшими ребятишками прямо на тротуарах и газонах.
Коренные венцы лишь пожимали плечами — вот до чего довела эта проклятая нацистская война: ни приличной еды, ни музыки, ни прежнего беззаботного веселья. Зато чуть ли не каждый день воздушные тревоги и налеты.
Всякий раз, когда воздух оглашался ревом сирен, город цепенел, как кролик, завидевший коршуна в небе, движение на улицах замирало и прохожие начинали метаться в поисках бомбоубежищ. Иногда зловеще гудевшие в небе бомбовозы проходили стороной, но чаще всего они быстро сбрасывали свой груз на какую-нибудь часть города и улетали восвояси. Под ударами тяжелых бомб хрупкие дворцы и жилые дома, помнившие времена Венского Конгресса, рушились, как карточные домики, хороня под развалинами всех, кто прятался в их погребах.
Люле все здесь казалось чуждым и неприветливым. Всего лишь недели три назад она еле унесла ноги из родной Варшавы, успев за день до восстания в конце июля попасть на последний поезд, уходивший на запад. Благо друг ее покойных родителей — Василий Иванович Сорокин выхлопотал ей пропуск и посадил в битком набитый вагон через окно. На следующий день она уже была в Вене.
Устроившись здесь ради прописки на работу и поселившись у своей дальней родственницы, Люля облегченно вздохнула.
Однако, тяжело было здесь без привычного общества. Новых друзей она еще не приобрела, а старые рассеялись по белу свету. Не было теперь с кем душу отвести. Ах, если бы встретить кого-нибудь из варшавских друзей! Например, того же Василия Ивановича, который посадил ее на поезд в Варшаве, а сам остался в обреченном городе.
…Помнится, в день ее отъезда, а вернее, бегства из Варшавы, он пришел к ней помочь упаковываться. А она в панике металась тогда по квартире, запихивая в чемодан ненужные тряпки. Ей до слез было жалко покидать город, в котором выросла, уютную квартиру, подруг. Однако, все ее русские друзья, такие же эмигранты или дети эмигрантов как она сама, тоже укладывались у себя по домам, собираясь бежать куда глаза глядят. Они были уверены, что не сегодня-завтра Варшаву займут красные и тогда всем будет каюк.
По-видимому, дело шло к этому. С востока доносился гул артиллерийской канонады, с вокзалов уходили последние поезда на запад, а по мостам через Вислу тарахтели отступавшие немецкие танки. Кто же мог мог предвидеть, что советчики так и не войдут в Варшаву, зато гитлеровцы вскоре вернутся, чтобы расправиться с восставшими поляками.
— Жаль, что уезжаете, Люля, — вздохнул Василий Иванович, пыхтя над чемоданом. — Мне будет здесь тоскливо без вас.
Впопыхах она не обратила внимания на его слова. А потом жалела, что не уговорила его бежать с собой. Хотя он был старше ее почти на двадцать лет, ей никогда не было скучно в его обществе. С ним можно было поговорить обо всем, что ее интересовало и даже побалагурить. Несмотря на трагические события в его жизни, в нем осталось еще много юношеского.
— А вы? Неужели остаетесь? — удивилась она. — Бывший белый офицер? Ведь вам не сдобровать, если сюда придут большевики.
— Ерунда! — он махнул рукой с пренебрежением. — Немцы их не пустят. А если что, так как-нибудь вывернусь. Вы же знаете, что я «счастливчик». Судьба меня бережет, смерть обходит, — сказал он с деланным смехом.
Из рассказов своих родителей Люля знала о необыкновенном везении Сорокина во время гражданской войны. Говорили, что пули его не берут и что из кровопролитнейших сражений он неизменно выходил без единой царапины. В полку его окрестили «Счастливчиком», а он сам, успешно играя со смертью в прятки, стал убежденным фаталистом и возомнил о себе, что судьба его хранит, но зато другим он приносит несчастье. Последующие события, как будто, подтверждали его иррациональную веру в Провидение: не только его брат был убит снарядом в двух шагах от него, но друзья и даже совсем чужие люди, случайно находившиеся возле него, гибли, тогда как он оставался цел и невредим. Лет пять назад, во время осады Варшавы немцами, в дом Сорокина попала бомба, убив его молодую жену и дочурку Катю. А он сам опять чудом уцелел.
* * *
В Вене Люля собралась однажды утром поехать в город, как к ней постучали. Открыв дверь она обомлела от неожиданности: на пороге стоял Василий Иванович, выбритый, улыбающийся, с цветочком в петлице пиджака.
— Василий Иванович! — радостно воскликнула она. — Какими судьбами? Вот так сюрприз!
— По вам соскучился, — обрадовался он, целуя ей руку. — С повстанцами мне не по дороге, так я решил махнуть в Италию к союзникам. Попросту взял и вылез из погреба, в котором сидел, и через линию фронта поплелся прямо на запад. Конечно, по мне стреляли, но, как видите, не попали. А еще стрелки называются.
— И слава Богу! Везет же вам, Василий Иванович!
Люля быстро накрыла на стол, заварила кофе «ерзац» и открыла припасенную коробку с маринованными моллюсками. Сорокин поставил на стол бутылку токайского.
— Да, везет, — он горько улыбнулся. — Это какое-то дьявольское счастье. Знаете, Люля, в погреб, где мы прятались в начале восстания, попала немецкая мина. Все там были убиты или ранены, только меня одного мина миновала. Что это по — вашему, как не фатум, рок, по-видимому преследующий всех, с кем мне приходится общаться. Дошло до того, что я боюсь больше за других, чем за себя. Боюсь даже подумать о том, чтобы с кем-либо связать свою судьбу.
Сорокин выразительно взглянул на Люлю.
— Да полно, Василий Иванович, — сказала Люля, накладывая ему моллюсков и делая вид, что не понимает намека. — Это все предрассудки, чертово наваждение. Попробуйте наши военные консервы и не вдавайтесь в мистику. Это ничего, что моллюски хрустят на зубах — в них попадаются песчинки. И забудьте о своих опасениях. В жизни ничто не предопределено. Бывают лишь счастливые и несчастливые стечения обстоятельств. А вы говорите — рок! Фатум! Уверяю вас — нет никакого рока.
За неимением рюмок гость налил вина в чашки и чокнулся с Люлей.
— Может быть вы и правы, — повеселел Сорокин. — Вашими устами да мед бы пить. С вами, Люля, я прямо оживаю и даже готов ради вас перестать верить в предназначение.
— Вот и хорошо. Знаете что? Плюньте на Италию и союзников, и оставайтесь в Вене, — выпалила Люля. — Мне будет веселее. А то уж очень тоскливо здесь без старых друзей.