Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 91 из 155

Глава 62

Голос обрушился на меня, как удар грома среди ясного неба, но в нем не было угрозы — лишь бесконечная, пугающая власть. Слова вплавлялись в сознание, минуя уши, и я не была уверена, сказал ли он их вслух или просто подумал — так, что я услышала.

— Левая рука Господа Бога?

Мой собственный голос прозвучал жалким писком. Я тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, и задала следующий вопрос, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки:

— А кто тогда правая рука?

— А ты не догадываешься?

В его тоне сквозила ирония — легкая, едва уловимая, от которой у меня внутри всё сжалось. Я не могла поднять голову. Божественная сила давила на плечи невыносимой тяжестью, пригибала к земле, лишала воли. Казалось, ещё немного — и я рухну на колени, раздавленная этим весом. Оставалось только вслушиваться в его голос, ловить каждую интонацию, каждую паузу.

— Не-е-ет… — выдохнула я жалобно, почти пискляво.

Куда делась моя хвалёная сила, моя уверенность? Почему ноги дрожат, как осиновые листья на ветру, почему каждая мышца вопит от напряжения, требуя упасть ниц и закрыть голову руками? Мне хотелось разрыдаться, но я сдерживалась из последних сил.

— А должна?

— Ну, ты девочка умная. Я думал, догадаешься. Ладно. Правая рука — Асура. Вы двое были избраны мной, чтобы отсрочить очередную войну.

Слово «скверна» упало в моё сознание, как камень в стоячую воду.

— Скверной⁈ — вырвалось у меня. — Это вообще что⁈ И почему… Я⁈ Почему Асура и почему Айн вплетен во всё это⁈

— Скажем так: вы трое — три шестерёнки одного большого механизма. Механизма, созданного во имя спасения сотен миллиардов жизней.

— Что⁈ — я опешила настолько, что на миг даже забыла о давящей силе. — В этом мире нет столько жизней!

Тишина. А потом — тихий, снисходительный смешок, от которого у меня мороз продрал по коже.

— А я говорю не только про этот мир.

Слова падали медленно, тяжело, каждое — как откровение.

— Помимо этого мира есть ещё сотни таких же. Твой мир — лишь часть вселенной, где обычно существует от шести до восьми миров. И нам нужно спасти их все.

В моей голове что-то щёлкнуло, оборвалось и покатилось в пропасть. Сознание отказывалось принимать эту информацию. Единственное, что вырвалось из груди — беспомощный, почти детский стон:

— Мама, роди меня обратно…

Тишина взорвалась смехом. Громоподобным, раскатистым, сотрясающим всё моё существо.

— Ха-а-ах-ха-а-а-а!

Я почувствовала, как вибрирует воздух, как дрожит земля под ногами. Он смеялся надо мной, но в этом смехе не было злорадства — скорее отеческая снисходительность.

— Не получится, дорогая. Ты слишком большая для этого.

— Эммм… — я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает щёки, и уткнулась взглядом в пол.

Он резко стал серьёзным — так, что воздух вокруг будто загустел.

— Скажи мне: что ты знаешь о Хэт?

— Что? — я растерянно моргнула, пытаясь переключиться. — Это кто?

Пауза. Тяжёлая, многозначительная.

— То есть ты ничего о них не знаешь?

— Да…

— Ясно. Тогда слушай и запоминай. Это тебе пригодится.

Он отвернулся, и я наконец смогла вздохнуть полной грудью. Давление ослабло, отпустило плечи. Я смотрела ему в спину — широкую, непоколебимую, как скала, — и жадно глотала воздух.

— Первым богом этой вселенной был Миат. Создатель этого мира и ещё семи миров вселенной. — Голос его лился ровно, как древняя летопись. — Этот мир населяла древняя цивилизация — Хэт. Самые первые жители. Истинные хозяева этого мира. Генетические прародители всего, что здесь живёт. Империя Бастард и Фарэя — их прямые потомки.

Он помолчал, словно всматриваясь в те далёкие времена.

— Они были сильными воинами и мирными жителями. Этот мир пребывал в гармонии. Не знал войн и кровопролитий. Но всё исчезло в одно мгновение…

— Почему? — вырвалось у меня, когда пауза затянулась. — Куда делись Хэт?

Танатос выдохнул — тяжело, словно поднимал на плечи груз тысячелетий.

— Они все погибли. Ситхэ убили их. И часть своих тоже.

— Как⁈ — я даже привстала от потрясения, забыв, где нахожусь и кто передо мной. — Разве такое возможно⁈

В моей голове просто не укладывалось, как можно уничтожить целую цивилизацию — гармоничную, сильную, древнюю.

— А Ситхэ — это кто?

— Это первые дети «Великого уравнителя». Так ты его называешь, кажется? Ненавистно тебе его имя.

— Всё верно, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как привычная злость вскипает в груди.

— Миат не знал. Не был готов к внезапному нападению. Он даже не подозревал, что высший бог другой вселенной способен нарушить главный закон и силой прорубить окно туда, куда вход запрещён. — Голос Танатоса стал глуше, мрачнее. — Всё случилось слишком быстро… Мир, откуда пришли Ситхэ — мёртв. Они уничтожили его сами. Своими собственными руками.

— А что делал этот бездарь? — вырвалось у меня с горечью.

Танатос пожал плечами — так, словно речь шла о чём-то обыденном, не стоящем внимания.

— Смотрел

— В смысле — смотрел? — я вскинула голову, забыв о давящей силе, о страхе, о почтительности. Во мне закипала злость. — Его дети умирают! Мир погибает! А он что? Стоял и хлопал глазами⁈

Танатос обернулся ко мне — медленно, плавно, как разворачивается сама вселенная. И я снова почувствовала этот вес на плечах, но теперь он был другим — тяжёлым от скорби, а не от власти.

— Он всегда был таким. Равнодушным. Скупым на эмоции, на чувства. — Голос Танатоса звучал глухо, словно он говорил о давно ушедшем, почти забытом. — Да и сам «Бездарь», как ты его назвала, был крайне на них зол.

— За что?

Вопрос вырвался сам собой. Я не могла понять, как можно злиться на тех, кто тебя создал, кто в тебя верит, кто тебе молится.

— Ситхэ считали, что наука способна на всё дать ответ. Что она всё исправит. А вера в высшее существо им была просто не нужна. — Он помолчал, давая мне осознать услышанное. — Это и привело их мир к гибели. Знаешь, что происходит с божеством, когда о нём забывают и его имя не произносят?

— Нет…

— Умирает.

Слово упало в тишину, как камень в бездонный колодец. Я замерла. Меня словно огрели по голове тяжёлым, холодным камнем. Что? Как? Боги умирают?

— Вера своих же творений даёт нам силу. — Танатос говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась бездна. — Мы живём благодаря этому вечно. Мы бессмертны. Нас по-другому не убить.