Страница 114 из 155
Глава 73
Храм погрузился в багровые сумерки.
Свечи — сотни, тысячи свечей — горели в огромном зале, их пламя дрожало в такт дыханию собравшихся. Воздух был тяжёлым от ладана, розового масла и чего-то ещё — древнего, животного, первобытного. Это пахла сама страсть, освобождённая от оков приличий, сама плоть, поющая гимн древним богам.
Колонны из чёрного мрамора уходили высоко вверх, теряясь в сумраке под куполом. Между ними, на постаментах, курились ароматные смолы — сандал, мирра, ладан. Их дым вился причудливыми змеями, обволакивая собравшихся, создавая атмосферу нереальности, полусна, полуяви. С потолка свисали тяжёлые бархатные драпировки цвета венозной крови, и на них мерцали вышитые золотом знаки — древние руны, смысл которых был утерян ещё в прошлую эру.
В центре зала возвышалось алтарное ложе.
Оно было сделано из чёрного дерева и инкрустировано перламутром, янтарём и костью — чьей именно, никто не спрашивал. Ложе было устлано мягкими подушками из шёлка и бархата, расшитыми золотыми и серебряными нитями. По краям были разбросаны лепестки алых, почти чёрных роз — их бархатистые лепестки темнели на свету, впитывая в себя капли воска от свечей.
На алтарном ложе возлежал Глава храма.
Он был прекрасен той опасной, хищной красотой, которая не столько привлекает, сколько завораживает. Обнажённый, с кожей цвета тёмного янтаря, отливающей золотом в дрожащем свете свечей, он казался языческим божеством, сошедшим с фресок на стенах. Его тело было идеально — широкая грудь, узкие бёдра, длинные ноги, перекатывающиеся под гладкой кожей мышцы. Каждый дюйм его плоти был вылеплен так, будто его создавали специально для этого ритуала — для поклонения, для страсти, для греха.
Его длинные чёрные волосы были распущены, они струились по плечам и падали на мраморную подушку, смешиваясь с лепестками роз. На лбу мерцал кроваво-красный камень, вправленный в золотой обруч, — знак его сана, знак его власти. Губы — полные, чувственные — были чуть приоткрыты, а в глазах горел огонь, который не могли погасить ни годы, ни сотни проведённых ритуалов.
Вокруг него, на мягких подушках, расположились жрицы.
Их тела извивались в медленном, гипнотическом танце — плавном, как морские волны, и завораживающем, как змеиный танец. Прозрачные ткани, наброшенные на бёдра и груди, почти ничего не скрывали, но и не обнажали полностью — они оставляли пространство для воображения, для игры света и тени. Ткани переливались — золотые, серебряные, пурпурные, зелёные — и при каждом движении жриц по ним пробегали блики от свечей, словно по водной глади.
Девушки были молоды. Очень молоды. Их возраст определялся не годами, а посвящением — каждая из них прошла долгий путь, прежде чем удостоиться чести участвовать в этом таинстве.
Они были прекрасны — все до одной, и каждая по-своему. У одной были волосы цвета воронова крыла — чёрные, блестящие, падающие до пояса тяжёлой волной. У другой — золотистые локоны, завивающиеся в мелкие кудри, обрамляющие лицо, как сияние. У третьей — огненно-рыжие, почти медные, пышущие жаром. У четвёртой — пепельные, с серебряным отливом, гладкие, как шёлк.
Их кожа тоже была разной — от молочной бледности до шоколадного загара, от смуглой бронзы до фарфоровой белизны. На некоторых жрицах были драгоценные украшения — золотые цепочки на щиколотках, серебряные браслеты на запястьях, кольца в носах и пупках. Они тихо позвякивали при каждом движении, создавая тихую, почти неслышную музыку — музыку этого священного действа.
Это был ритуал.
Древний, как само мироздание.
Ритуал подношения силы через плоть.
Глава храма протянул руку, и одна из жриц — самая юная, с глазами цвета мёда, с золотистыми кудрями, падающими на обнажённые плечи — подползла к нему на коленях. Она не смотрела ему в глаза — это было запрещено. Вместо этого она опустила взгляд, взяла его ладонь и прижалась к ней щекой, как кошка, ищущая ласки. Её губы, накрашенные тёмной вишнёвой помадой, коснулись его пальцев, и она замерла, ожидая его воли.
— Иди сюда, — голос Главы звучал низко, бархатно, почти ласково. Но в нём было что-то опасное — как в шепоте удава перед броском, как в урчании хищника, который ещё не решил, сожрать свою жертву или поиграть с ней.
Девушка подчинилась.
Она скользнула к нему на ложе, её тело — гибкое, горячее, пахнущее розами и мускусом — прижалось к его боку. Она провела кончиками пальцев по его груди — по дорожке из тёмных волос, по рельефным мышцам, по шрамам, которые белели на смуглой коже, как метки былых битв, как напоминание о том, что этот человек убивал и будет убивать снова.
Глава закрыл глаза и откинулся на подушки.
Его тело отвечало на прикосновения — это было естественно, это было предсказуемо. Но сознание… сознание было далеко отсюда.
Он видел перед собой не эту девушку с мёдовыми глазами. Не её полные губы, не её горячую кожу, не её дрожащие от нетерпения руки.
Он видел её.
Амелию.
Она возникала перед его внутренним взором с пугающей отчётливостью — будто он открыл не глаза, а какой-то иной, более глубокий канал восприятия.
Её серебряные волосы струились по плечам, как лунный свет, пролившийся на землю. В их мягком, холодном сиянии было что-то нечеловеческое — они отливали платиной и сталью, переливались при малейшем движении, как водная гладь в морозный день. Он представлял, как проводит пальцами по этим волосам, как они скользят меж его пальцев, как их прохлада контрастирует с жаром его кожи.
Её голубые глаза — глубокие, как океан в шторм, и такие же непредсказуемые. Он тонул в них каждый раз, когда встречал её во дворце. Обрамлённые чёрными, густыми ресницами, они казались ещё ярче, ещё пронзительнее. В их глубине жил холод, но не тот, что отталкивает — тот, что манит, что обещает бури, которые он так хотел в себе разбудить.
Её губы — цвета розы, тёплые, мягкие, чуть приоткрытые в полуулыбке, которую он никогда не видел, но так отчаянно хотел увидеть. Он представлял, как они шевелятся, произнося его имя — не официально, не холодно, а так, как шепчут имя любимого в тишине спальни. Он знал, что эти губы целовали другого. И от этого знания у него внутри всё переворачивалось.