Страница 8 из 59
Я отыскал в темном зале свободное место, устроился, и только тогда разглядел на сцене странных актеров.
Все они были из тех, кого обычно называют даунами, кого здоровые люди опасливо и брезгливо остерегаются. Мне же лично форма их головы очень нравилась, потому что напомнила дельфинью.
Спектакль был поставлен предельно лаконично — никаких исторических костюмов и декораций, всего минимум — кирпичная стена с балконом и несколько старинных стульев. Но боже мой, с каким пылом они играли, какой искренней страстью были наполнены глаза этих, совсем непохожих на героев Шекспира, людей!
Их страсть ни капельки не выглядела смешной, несмотря на не вполне внятную речь и не очень изящную пластику. Они были естественными и в сценах любви, и в гневе, и в слезах. «Наверное, это потому, — подумал я, — что они отсоединены от мира, который за стенами зала».
Когда мои глаза привыкли к полутьме зала, я разглядел у стены, в луче прожектора, женщину. Ее руки словно танцевали, следуя за текстом актеров, переводя его на язык жестов, и сразу стало понятно, почему в зале стоит такая тишина.
Вокруг меня сидели глухонемые. Но на их лицах не было скуки, недовольства или желания отвлечься — на них был нескрываемый восторг. Они были зачарованы шекспировскими стихами, которые выплывали из рук переводчика. Они аплодировали громко, после каждой сцены, и что удивительно, хлопать мои соседи начинали раньше сигнала от толмача.
Домой я уходил совершенно просветленным, все повторяя всплывшие в памяти строчки, но уже из другой трагедии:
И вдруг вспомнил школьную литераторшу, кстати, Офелию Львовну — она на «Гамлете» была просто помешана, читала из него наизусть целые страницы — а мы в школе над ней из-за этого по дурости потешались, и я тоже трусливо подхихикивал классным первачам. Оказалось, что в голове моей она кое-что полезное оставила навсегда, потому что вдруг оттуда поперли строчки, и много — может, они только ждали момента, чтобы ожить?
На этом месте стихи оборвали гортанные крики рабочих-азербайджанцев.
В полном возбуждении от ритма и смысла древних слов я и не заметил, как дошагал до дома и теперь стоял в середине новенького, только что уложенного асфальта, на котором я расписался цепочкой своих следов.
Извинения закончились расставанием с пятисотенной, и я нырнул в подъезд.
Квартира уже полнилась вечером. Дом был круглый и стоял так хитро, что солнце крутилось вокруг него, исчезая из окон только к ночи — словно двадцатипятиэтажного монстра вкопали прямо на экваторе — жаркие лучи нещадно плавили стекла весь день, и только почуяв подступающую прохладу, превращались в мозаику желтых безопасных бликов на полу.
Я быстро сбросил одежду и, как любил, голышом отправился в ванную. Холодный душ, словно иголками, пробил тело насквозь и вернул голове необходимую ясность.
Затем я распечатал пачку лезвий и впервые за год принялся за бороду — бриться на ночь полагалось только по двум причинам — первой сегодня не предвиделось, но вторая лежала на столе, ожидая меня к разбору.
Вспомнив, как моряки готовили себя к неизбежной гибели, я натянул чистую белую рубашку, выпил стопку холодной, тягучей маслянистой водки, но закусывать не стал, чтобы не портить вкус прекрасной горечи и восхитительное ощущение от ожога во рту, и решительно усадил себя за опасную бумагу.
Через полчаса расчетов, второй рюмки, а за ней и третьей вдогонку, я с трудом привел мысли в порядок.
Цифры ясно говорили, что следующего года у меня не будет.
Поскольку древний нумеролог в случае с отцом не ошибся, то стало страшно.
Очень.
Все неожиданно связалось в один прочный узел — и полет на самолете, и выброс на Солнце, и увольнение, и прощание с Катериной, и сегодняшнее путешествие по Москве, больше походившее на прощание, и даже встреча с Олей-Оленькой на Кузнецком, тоже казалась предзнаменованием, которому еще предстояло раскрыться.
Не знаю, как и описать то сумеречное состояние, в которое я влетел, лоб в лоб столкнувшись с тем, что совершенно невозможно изменить и с чем нельзя смириться.
Заставил себя пересчитать все заново, но результат не изменился — в запасе оставалось около полугода. И это в самом лучшем случае, потому что дни, недели или месяцы в итоге не значились — только четыре цифры нынешнего года.
Как раз для таких случаев неплохо иметь рядом близкого и верного человека, который принял бы на себя хотя бы часть твоего страха, растерянности и просто пожалел бы.
Для позвонить и для потрепаться — как говаривает мой любезный товарищ по даче, бане и застолью Константин — всегда есть много вариантов, а вот когда требуется потратить сердце и подышать совместно — нужных людей никогда не бывает густо.
Ближе других, в соседнем часовом поясе, в Грузии, жил Акакий — сухонький, невзрачный, до невероятности схожий статью со своим литературным тезкой — все время улыбался извинительно, словно пытался оправдаться за свое существование. Обнаружил я его в телевизоре — уже почти засыпая, лениво щелкал кнопками пульта и вдруг встрепенулся — сквозь экран пробился протуберанец волчьей страсти — крик, который свободный зверь посылал своей единственной, призывая ее к себе.