Страница 4 из 59
С Неглинки вывернул на заново отделанный Кузнецкий мост, где давно не гулял — обычно пересекал это место на машине, удивляясь невиданному в Москве густому потоку праздно гуляющих людей, из-за которых приходилось долго ждать на переходах.
Прошвырнулся с верхотуры одного холма, почти от Сретенки, до другого, что у Тверской. И вдруг понял, как же, однако, я постарел — вокруг цвела новая жизнь, еще совсем телячья, но полная чрезмерных сил, свежести и красоты — которой до меня не было никакого дела.
Эта жизнь фланировала в юбках — от отсутствия которых, наверное, ничего бы не изменилось, а от присутствия на длинных ногах захватывало дух. Под звуки уличных оркестриков эта жизнь целовалась и обнималась, где вдруг ощутила желание, гоняла на досках, роликах и велосипедах, наслаждалась пивом со свежеподжаренными сосисками, словно стая воробьев, усеявшая ступени ЦУМа и цветочные клумбы.
И малолетки-распустехи, неуверенные и смеющиеся невпопад, отвязные спортсменки на роликах в драных шортах и майках, сквозь которые светилась молодая плоть, хипстерши с козьей ножкой во рту, гламурные красотки, утянутые в модные курточки и напустившие на лица таинственности, — а вокруг цветника выплясывали ватаги нетерпеливых охотников, у которых даже ноздри раздулись от предвкушения скорой добычи.
И так этой новой жизни было хорошо с самой собой, так свободно, что рядом с ней мне было совсем не грустно — даже хотелось верить, что все еще возможно.
Поэтому, когда вдруг почувствовал на себе чей-то быстрый взгляд, то повернулся не сразу — не поверил.
Но что взглянула на меня, отличил сразу — стриженная почти что под бокс ловкая аккуратная головка, со смешной рыжей челкой — не сказать, что красавица, но лицо открытое и совсем не глупое. И глаза ласковые, но внимательные. Смотрели они на меня не оценивающе, а как-то настороженно и немного удивленно.
Сначала мне показалось, что знаю ее откуда-то, но потом понял, что это не так, что просто во сне с такой встречался, в молодости.
Я вдруг размечтался, что она окажется очень стройной и высокой, выше меня на голову — просто итальянская пара получилась бы из нас, — и мы пойдем рядом, слегка соприкасаясь плечами, через сквер у Большого, через Красную площадь, Васильевский спуск, мост, увешанный гроздьями ключей, которые молодожены оставляют здесь на счастье, и по набережной в парк, где будем есть мороженое и кататься на лодке по круглому, скучному озеру.
Картинки эти, такие яркие, такие реальные, промелькнули перед мысленным взором за одно мгновение, так что я почти поверил в их возможность, но вдруг поднялась неожиданная суматоха, и сидевшая на ступеньках стая вдруг куда-то побежала.
— Оль, ты с нами? — Возглас этот просто приклеил меня к асфальту.
С именем этим, на самом деле уютным и очень русским, у меня были личные счеты — все мои бывшие благоверные были Ольгами. Скорее всего так получилось из-за лености моего характера, который всем чувствам предпочитал удобство — в ситуации перехода можно было не бояться ляпнуть чужое имя невпопад. В результате менялся запах, размер, цвет и капризы — не менялась только железная хватка и прямо-таки звериное стремление подчинять и управлять.
Я промедлил, и эта Оля вдруг пропала. Если честно, мне стало легко. Приключение случилось только в моей голове, и слава богу там не появится ничего нового, дурного, кроме фантазий.
В этот момент меня тронули за плечо. Она стояла за спиной и улыбалась. От неожиданности я почему-то отдал ей честь по-военному и представился:
— Гриша, то есть Григорий. А вы Оля?
Она кивнула, вытащила из сумки маленький блокнотик, карандаш, написала что-то на листочке и показала.
«Я не немая, просто пока мне нельзя разговаривать».
Сегодняшняя неумная жизнь, в которой не обязательно знать и уметь, главное успеть первым, — совсем мне не по вкусу. Но я живу в ней. Как животное, кожей ощущая ее опасности. Прикидываясь понимающим, потому что так удобнее. Зачем другим знать, какой я на самом деле?
Это я все к тому, что с новой Ольгой мне играть не пришлось.
С ней сразу было хорошо. Встреча наша произошла в угоду случаю. Он зачем-то вывел меня к ней и оказался не слепым.
Но понял я это только потом, в самом конце.
А пока мы пошли гулять по тем местам, которые я уже прошел в своих мечтаниях, поглядывая друг на друга с улыбкой и не торопясь. И мне не надо было к ней подстраиваться, бояться что-нибудь сказать невпопад — молчать с ней было одно удовольствие. Говорили взгляды.
— Красиво, правда?
— Очень.
— А давайте, вон туда.
— Давайте.
— Не боитесь кататься на лодке?
— С вами — нет.
Вот так, в улыбках, легких взглядах, редких встречах пальцев и плеч, прошло это время. По бульварам добрались до Пушки, поняли, что притомились, и уселись на скамейку пожевать купленных рядом горячих пирожков. И тут слух мой зацепил странный разговор соседей про выброс гигантского облака плазмы на Солнце, который случился пару месяцев назад. Насколько я понял из подслушанного, облако окутало всю Землю, и опаснее всего это было для пассажиров самолетов, потому что излучение пронизывало машину насквозь.
И когда я увидел, как внимательно смотрит на меня Оля, то понял, что рассказ этот меня почему-то здорово задел. Хотя, на самом деле, ерунда какая-то.
— Ну, сидят два студента, ну, болтают о глупостях, которые вычитали в Интернете. Но я ведь летел именно два месяца назад в самолете из Праги? Летел. В детстве врачи подозревали у меня белокровие? Подозревали. Ночью я вспомнил давно забытую комбинацию цифр? Вспомнил.
Ну и что такого страшного в этом совпадении? Ничего, кроме твоего больного воображения. А если это не так? Если все к месту, все не случайно, если это части одного пазла? Что тогда?
«Вы о чем думаете?» — написала в своем блокнотике Оля.
Я только пожал плечами в ответ — нельзя же объяснить то, что не понимаешь сам.
«Как вам пирожки?»
— Вкусные, спасибо.
«По-моему, это глупость».
— То, что они говорили? Не знаю. Хорошо бы так.
«Вы боитесь?»
— Видно?
«Да, извините».
— Оля-Оленька, — так я придумал ее звать, — вы не обидитесь, если я с вами попрощаюсь?
Она недоуменно пожала плечами, а я взял ее блокнотик и записал в него номер своего телефона.