Страница 17 из 59
Бешеного электрического света на улицах здесь не водилось, поэтому ночь в город пришла, как и положено, в свое время. Ближе к рассвету в тусклой пустоте забытья вдруг показалась Оля-Оленька, а потом и ее телефонный звонок прорвался в сон.
— Вам не стыдно?
— Очень.
— Почему вы все время теряетесь?
— Вы в субботу в баню пойдете со мной?
— Григорий Ильич!
— Вот и хорошо! Записывайте. — Продиктовал свой адрес, объяснил, где лежат запасные ключи и как, в случае чего, найти коменданта.
С чернотой ночи за окнами уже вовсю расправлялось утро, поджигая небо лучами встающего солнца…
В московском доме наверху оказалось на удивление чисто. Если бы дверь в квартиру соседа не была крест-накрест заклеена предостерегающей полицейской лентой, понять, что здесь что-то случилось, было нельзя. Моя дверь, которую я оставил с четырьмя дырками, выглядела совершенно новой — комендант деньги не прокутил и сделал все, как договаривались, честь по чести. Я собрался было позвонить, но дверь оказалась не заперта, а из глубины квартиры был слышен плеск воды и звуки песни:
Курлыкающий сипловатый голосок молодого и забавного в те годы Михалкова доносился из телевизора. За окнами погода вдруг вошла в резонанс с музыкой — из синего безоблачного неба полетел вниз сверкающий в солнечных лучах дождь — мама почему-то звала такой дождь грибным — в кастрюлях на кухне что-то варилось, и дух вырывался из-под крышек нестерпимо вкусный.
В ванной Оля-Оленька пыталась подпевать Никите. Но фальшивила она здорово — хотя, может, из-за долгого молчания у нее разладилась тонкая настройка между ухом и связками?
А вот что я увидел через щель в двери ванной, меня вдохновило. И я никак не мог выбрать: сначала позавтракать, а потом в постель — или наоборот? Жизнь явно устремилась по новому кругу — так молодо я не ощущал себя давно, очень давно.
Любовь вместо голода мы выбрали сообща и, надо сказать, не прогадали, потому что, оказывается, можно вполне насытиться набухшими от желания красными сосками и податливыми упругими губами, а еще терпкой влагой вагины, трепещущей от незнакомой ласки, и тончайшим персиковым запахом белоснежной без единого пятнышка кожи, покрытой еле заметным, почти детским пушком.
Кормила она меня уже под утро, когда угас и первый, и второй, и сотый пыл.
— Ты ведь меня не случайно встретила?
— Нет, я ходила на сеансы дельфинотерапии, как потенциальный аутист, и там увидела, как вы касатке язык чесали и голову ей в пасть клали, видела, как вас звери любят — вот и запомнила.
— Это ж сколько лет назад было?
— Пятнадцать.
— А я все мучился — думал, что очень похож на Николсона, и поэтому ты не смогла устоять.
— Ну, чего вы надо мной все время смеетесь?
— Не притворяйся дурочкой — тебе это не идет. — И попросил добавки.
Обожаю, когда борщ постоит ночь и наберет силу — очень вкусный он у нее получился.
На даче у Кости было так же душевно, как и раньше — после парной мы прыгали в речку и орали на всю округу, радуясь тому, что встретились снова. Потом сели за стол, поставили фото Акакия, накрыли его рюмку с водкой куском хлеба и попросили у него прощения, что не смогли быть рядом.
Оле-Оленьке понравилось быть с нами, и она понравилась ребятам — за ее спиной они показывали мне большие пальцы.
Потом мы остались вдвоем и снова любили друг друга без памяти.
— Я очень хочу ребенка от тебя.
— А как же Егор?
— Он не узнает.
— Как же ты, и со мной, и с ним?
— Глупый, сейчас переспать — это такая ерунда. Вопрос совсем не в сексе.
— А в чем?
— Важно любить. Во всяком случае для меня.
— И ты?
— Тебя — люблю, но буду с ним, потому что любит он.
Вечером она вдруг засобиралась в город, хотя все ее хором уговаривали потерпеть до утра. Я проводил ее до электрички и долго смотрел вслед уходящему составу, неожиданно ощутив, как тревожно стало внутри.
На обратном пути почти возле Костиного дома попал под грозу, очень странную грозу без дождя, но с летящим откуда-то со стороны полей сильным ветром и дикими сполохами зарниц в полнеба.
Вдруг в дуб, стоявший около дома Кости, влетела ветвистая молния, рассыпавшись по его ветвям гирляндой огней, и дерево просто истлело на глазах, превратившись в черный уголь.
Когда от дерева отделился шар молнии, я не стал шевелиться, зная, что он идет всегда на движение. Шар остановился напротив меня, слегка покачиваясь под порывами ветра и тоненько потрескивая. Из него выползла тонкая струйка плазмы голубого цвета, которая осторожно коснулась моей груди, не больно, а наоборот, немного щекотно, и по этой электрической дорожке что-то побежало из меня внутрь шара, а по моему телу проплыли медленные голубые волны. Потом струйка втянулась в шар обратно, и он уплыл куда-то вверх, забрав с собой свет из домов поселка.
В неожиданно наступившей первобытной темноте багровели угли остывающих после горячей шашлычной работы костров, и в окнах трепетало тусклое пламя свечей или керосиновых ламп. Еще блуждали по заборам и столбам лучи ручных фонарей — жители пытались отыскать место повреждения. Один луч высветил меня, лежащего на траве, все кинулись мне помогать, пытались делать искусственное дыхание, что-то громко кричали, но я уже их не понимал.
Я нырнул в забытье, как в морскую воду — вместо ног у меня был хвост, раздвоенный на конце и похожий на опахало, вместо рук — быстрые кили плавников, и я плыл по прозрачному до самого дна бирюзовому Ионическому морю вдоль гористого берега какого-то греческого острова, ожидая, когда появится Катя, и я снова услышу, как бьется ее сердце.