Страница 4 из 6
— В гараже — да. Но я не хочу идти в гараж. Я хочу здесь. С тобой.
Он попытался зажечь свечу от первой. Воск капал на столик. Пламя перекинулось на фитиль, но тут же погасло. Марк чертыхнулся. Вероника смотрела на это с дивана.
— Может, ну их? — предложила она.
— Нет. Я справлюсь. Я мужик. Я умею зажигать огонь.
— Ты автослесарь, а не первобытный человек.
— Одно другому не мешает.
В этот момент Гоша, привлеченный суетой, запрыгнул на диван и уставился на свечи. Ему явно не нравился запах хвои. Он чихнул — так мощно, что пламя первой свечи заколебалось. Чихнул еще раз. Свеча погасла.
Они остались в полумраке. Два силуэта на диване, между ними мопс, на столике — две оплывшие новогодние свечи.
И тут Вероника рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно — а в голос, запрокинув голову. Марк посмотрел на нее, потом на Гошу, потом на свечи — и тоже засмеялся.
— Господи, — сказала она сквозь смех. — У нас идеальная годовщина. Свечи не горят, пес чихает, клиент в столб въехал.
— Я же говорил, — Марк улыбался. — Новый год. А Новый год — это когда всё идет не по плану, но все равно весело.
— Напомни, когда в Новый год клиент въезжал в столб?
— В прошлый Новый год. Тот же клиент. Только столб был другой.
Они снова засмеялись. Гоша посмотрел на обоих с выражением крайнего недоумения и спрыгнул с дивана — эти люди были слишком странными даже для него. Смех постепенно стих. В гостиной стало тихо. Полумрак, запах хвои, два человека на диване. Марк протянул руку и убрал прядь волос с ее лица. Она не отстранилась. Он наклонился, чтобы поцеловать ее — на этот раз по-настоящему, не в висок, не в щеку.
И у него почти получилось.
Но Вероника чуть заметно качнула головой:
— Не надо.
— Почему?
— Потому что ты делаешь это из чувства вины. А я не хочу быть твоим извинением.
Он замер. Рука застыла у ее щеки. Пауза — долгая, тяжелая.
— Это не извинение, — сказал он тихо.
— А что?
Он не ответил. Потому что не знал, как назвать то, что он чувствовал. Это не было виной. Это не было желанием. Это было что-то среднее — теплое, смутное, неоформленное. Как старая привычка, которая еще греет, но уже не жжет.
— Вот именно, — сказала она, хотя он ничего не произнес вслух. — Вот именно.
Она встала с дивана.
— Давай спать, Марк.
— Вероника...
— Правда. Я устала. День был длинный.
— День был суббота.
— Субботы тоже бывают длинными.
Она пошла в спальню. Он остался в гостиной один — среди погасших свечей, неловкости и запаха хвои.
Ночью они лежали в темноте. Каждый на своей половине. Гоша устроился в ногах — то ли в знак солидарности с обоими, то ли потому, что там было теплее.
Марк смотрел в потолок. Вероника смотрела в стену.
Она думала о том, как они смеялись над свечами. Это был хороший момент — настоящий, живой. Такие моменты случались всё реже, но когда случались, она вспоминала, за что полюбила его. За смех. За дурацкие шутки. За то, что он мог сделать смешным даже провал.
Когда-то они валялись на этом самом диване и болтали до трех ночи — ни о чем и обо всем сразу. Он рассказывал, как собирается переделать карбюратор на ретро-машине, она рассказывала, как мечтает написать портрет, который заметят в галерее. И это было неважно — про карбюратор, про галерею, — важно было, что они говорили. Что между ними было пространство, заполненное словами.
Теперь это пространство заполнялось тишиной.
— Ты не спишь? — спросил он тихо.
Нет.
— Я могу что-то сделать? Прямо сейчас. Что угодно. Скажи мне.
Она помолчала. Что ему сказать? «Обними меня»? Он обнимет — и это будет объятие из чувства долга. «Поцелуй меня»? Поцелует — и это будет поцелуй по расписанию. «Скажи, что ты меня хочешь»? Скажет. Он вообще послушный. Он всё сделает правильно. Идеально.
В этом и проблема.
— Ничего не надо, — сказала она. — Просто давай спать.
— Вероника...
— Спокойной ночи, Марк.
Тишина. Потом его голос — тихий, почти беззвучный:
— Спокойной.
Она закрыла глаза. В гостиной, на журнальном столике, остались две оплывшие новогодние свечи с запахом хвои. На кухне, на холодильнике, висела открытка: «Спасибо за пять лучших лет. Твой Марк».
Пять лет. Идеальная годовщина.
Она лежала и думала: «Если это лучшие — то какие тогда худшие? Почему мы оба стараемся — и так пусто?»
Ответа не было. Был только Гоша, который тихо посапывал в ногах, и ветер за окном, и половина кровати, которая с каждой ночью казалась всё шире.
Глава 2. «Советы подруг и друзей»
Понедельник начался с дождя.
Мелкий, противный, майский — он барабанил по карнизу с шести утра, и Гоша, который обычно спал до побудки хозяев, проснулся и начал скулить. Его пугал не столько дождь, сколько звук: капли били по жестяному отливу с таким грохотом, будто кто-то методично просыпал горох.
— Гоша, это просто вода, — пробормотала Вероника, не открывая глаз. — С неба. Такое бывает.
Гоша не поверил. Он залез под одеяло и прижался к ее ногам — мокрый нос, полный комплект собачьей паники. Пришлось вставать на полчаса раньше.
К тому моменту, когда Марк вышел на кухню, Вероника уже выпила половину чашки кофе и смотрела в окно с выражением человека, который морально готовится к понедельнику. Гоша сидел у нее на коленях, завернутый в плед, и глядел на дождь с видом оскорбленного достоинства.
— Он что, всю ночь не спал? — спросил Марк.
— Он боится дождя.
— Это мопс или болонка?
— Это мопс с тонкой душевной организацией, — Вероника погладила Гошу. — В отличие от некоторых.
— Я тоже с тонкой, — Марк налил себе кофе. — Просто не показываю.
Он сел напротив. После субботней годовщины они провели воскресенье в режиме «вежливого перемирия»: не говорили о том, что случилось, но и не делали вид, что ничего не было. Где-то посередине — как трещина на стене, которую заклеили обоями. Вроде не видно, но ты знаешь, что она там.
— У тебя сегодня что? — спросила Вероника.
— Встреча с корпоратами в двенадцать, потом офис, потом — не знаю. Может, в гараж заеду. Давно не был.
— Ты там был в прошлые выходные.
— Это было не «был». Это было «зашел на десять минут». А мне надо карбюратор перебрать.
— Ты про этот карбюратор уже полгода говоришь.
— Значит, пора.