Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 4 из 6

— В гараже — да. Но я не хочу идти в гараж. Я хочу здесь. С тобой.

Он попытался зажечь свечу от первой. Воск капал на столик. Пламя перекинулось на фитиль, но тут же погасло. Марк чертыхнулся. Вероника смотрела на это с дивана.

— Может, ну их? — предложила она.

— Нет. Я справлюсь. Я мужик. Я умею зажигать огонь.

— Ты автослесарь, а не первобытный человек.

— Одно другому не мешает.

В этот момент Гоша, привлеченный суетой, запрыгнул на диван и уставился на свечи. Ему явно не нравился запах хвои. Он чихнул — так мощно, что пламя первой свечи заколебалось. Чихнул еще раз. Свеча погасла.

Они остались в полумраке. Два силуэта на диване, между ними мопс, на столике — две оплывшие новогодние свечи.

И тут Вероника рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно — а в голос, запрокинув голову. Марк посмотрел на нее, потом на Гошу, потом на свечи — и тоже засмеялся.

— Господи, — сказала она сквозь смех. — У нас идеальная годовщина. Свечи не горят, пес чихает, клиент в столб въехал.

— Я же говорил, — Марк улыбался. — Новый год. А Новый год — это когда всё идет не по плану, но все равно весело.

— Напомни, когда в Новый год клиент въезжал в столб?

— В прошлый Новый год. Тот же клиент. Только столб был другой.

Они снова засмеялись. Гоша посмотрел на обоих с выражением крайнего недоумения и спрыгнул с дивана — эти люди были слишком странными даже для него. Смех постепенно стих. В гостиной стало тихо. Полумрак, запах хвои, два человека на диване. Марк протянул руку и убрал прядь волос с ее лица. Она не отстранилась. Он наклонился, чтобы поцеловать ее — на этот раз по-настоящему, не в висок, не в щеку.

И у него почти получилось.

Но Вероника чуть заметно качнула головой:

— Не надо.

— Почему?

— Потому что ты делаешь это из чувства вины. А я не хочу быть твоим извинением.

Он замер. Рука застыла у ее щеки. Пауза — долгая, тяжелая.

— Это не извинение, — сказал он тихо.

— А что?

Он не ответил. Потому что не знал, как назвать то, что он чувствовал. Это не было виной. Это не было желанием. Это было что-то среднее — теплое, смутное, неоформленное. Как старая привычка, которая еще греет, но уже не жжет.

— Вот именно, — сказала она, хотя он ничего не произнес вслух. — Вот именно.

Она встала с дивана.

— Давай спать, Марк.

— Вероника...

— Правда. Я устала. День был длинный.

— День был суббота.

— Субботы тоже бывают длинными.

Она пошла в спальню. Он остался в гостиной один — среди погасших свечей, неловкости и запаха хвои.

Ночью они лежали в темноте. Каждый на своей половине. Гоша устроился в ногах — то ли в знак солидарности с обоими, то ли потому, что там было теплее.

Марк смотрел в потолок. Вероника смотрела в стену.

Она думала о том, как они смеялись над свечами. Это был хороший момент — настоящий, живой. Такие моменты случались всё реже, но когда случались, она вспоминала, за что полюбила его. За смех. За дурацкие шутки. За то, что он мог сделать смешным даже провал.

Когда-то они валялись на этом самом диване и болтали до трех ночи — ни о чем и обо всем сразу. Он рассказывал, как собирается переделать карбюратор на ретро-машине, она рассказывала, как мечтает написать портрет, который заметят в галерее. И это было неважно — про карбюратор, про галерею, — важно было, что они говорили. Что между ними было пространство, заполненное словами.

Теперь это пространство заполнялось тишиной.

— Ты не спишь? — спросил он тихо.

Нет.

— Я могу что-то сделать? Прямо сейчас. Что угодно. Скажи мне.

Она помолчала. Что ему сказать? «Обними меня»? Он обнимет — и это будет объятие из чувства долга. «Поцелуй меня»? Поцелует — и это будет поцелуй по расписанию. «Скажи, что ты меня хочешь»? Скажет. Он вообще послушный. Он всё сделает правильно. Идеально.

В этом и проблема.

— Ничего не надо, — сказала она. — Просто давай спать.

— Вероника...

— Спокойной ночи, Марк.

Тишина. Потом его голос — тихий, почти беззвучный:

— Спокойной.

Она закрыла глаза. В гостиной, на журнальном столике, остались две оплывшие новогодние свечи с запахом хвои. На кухне, на холодильнике, висела открытка: «Спасибо за пять лучших лет. Твой Марк».

Пять лет. Идеальная годовщина.

Она лежала и думала: «Если это лучшие — то какие тогда худшие? Почему мы оба стараемся — и так пусто?»

Ответа не было. Был только Гоша, который тихо посапывал в ногах, и ветер за окном, и половина кровати, которая с каждой ночью казалась всё шире.

Глава 2. «Советы подруг и друзей»

Понедельник начался с дождя.

Мелкий, противный, майский — он барабанил по карнизу с шести утра, и Гоша, который обычно спал до побудки хозяев, проснулся и начал скулить. Его пугал не столько дождь, сколько звук: капли били по жестяному отливу с таким грохотом, будто кто-то методично просыпал горох.

— Гоша, это просто вода, — пробормотала Вероника, не открывая глаз. — С неба. Такое бывает.

Гоша не поверил. Он залез под одеяло и прижался к ее ногам — мокрый нос, полный комплект собачьей паники. Пришлось вставать на полчаса раньше.

К тому моменту, когда Марк вышел на кухню, Вероника уже выпила половину чашки кофе и смотрела в окно с выражением человека, который морально готовится к понедельнику. Гоша сидел у нее на коленях, завернутый в плед, и глядел на дождь с видом оскорбленного достоинства.

— Он что, всю ночь не спал? — спросил Марк.

— Он боится дождя.

— Это мопс или болонка?

— Это мопс с тонкой душевной организацией, — Вероника погладила Гошу. — В отличие от некоторых.

— Я тоже с тонкой, — Марк налил себе кофе. — Просто не показываю.

Он сел напротив. После субботней годовщины они провели воскресенье в режиме «вежливого перемирия»: не говорили о том, что случилось, но и не делали вид, что ничего не было. Где-то посередине — как трещина на стене, которую заклеили обоями. Вроде не видно, но ты знаешь, что она там.

— У тебя сегодня что? — спросила Вероника.

— Встреча с корпоратами в двенадцать, потом офис, потом — не знаю. Может, в гараж заеду. Давно не был.

— Ты там был в прошлые выходные.

— Это было не «был». Это было «зашел на десять минут». А мне надо карбюратор перебрать.

— Ты про этот карбюратор уже полгода говоришь.

— Значит, пора.