Страница 45 из 64
До рассвета ещё больше часа. Повсюду по черно-синему небу рассыпаны звёзды, и высоко-высоко висит серповидная луна. Ему приходилось видеть небо из окон монады, но ни разу не видел он такого, как это. Надо поднять голову, расставить пошире ноги, раскинуть руки и принимать ванну из света звёзд. Майкла подмывает раздеться и лечь обнажённым, чтоб позагорать при звёздах и луне. Он улыбается этой мысли и делает ещё десять шагов от здания монады; потом оглядывается назад. За ним возвышается колонна трехкилометровой высоты. Она висит в воздухе, и кажется, будто она вот-вот упадёт. Его охватывает ужас. Успокоившись, он начинает считать этажи, но напряжение в мускулах неестественно запрокинутой шеи вызывает у него головокружение, и он бросает это занятие, не досчитав до пятидесятого этажа. Под таким углом зрения большая часть здания, круто вздымающегося над его головой, ему не видна, но того, что он видит, ему вполне достаточно: масса монады словно грозится раздавить Майкла. Он движется прочь по направлению к засаженной деревьями площадке. Теперь он уже отошёл от монады на достаточное расстояние, чтобы можно было охватить её единым взглядом и оценить её величественные размеры. Своей вершиной она будто упирается в звёзды. Так высока она! И вся в окнах. А за ними более 850 тысяч людей, большую часть которых он никогда не встречал: малыши, блудники, компьютерщики, утешители, жёны, матери. Их больше нет. Нет. Майкл взглядывает налево. Окутанная утренним туманом, там стоит другая монада. А направо — ещё одна. Он опускает взгляд и смотрит на землю. Сад, правильные ряды деревьев, трава. Он становится на колени и срывает былинку; покачивая ею в воздухе, он чувствует угрызения совести: “Убийца!” Он кладёт травинку в рот — совсем не вкусно. Он думал, что трава сладкая. А вот почва. Он погружает в неё свои пальцы. Под ногтями появляется чернота. Внимание Майкла привлекает отделённый канавой ряд деревьев. Он подходит к ним, нюхает цветочные чашечки, гладит шершавую кору.
По саду движется робот-садовник, подрезая ветки, удобряя землю. Робот поворачивается на своей тяжёлой чёрной платформе и вопросительно вглядывается в человека. Майкл протягивает руку с браслетом и позволяет роботу осмотреть пропуск. После этого робот теряет к Майклу интерес.
Теперь Майкл уже далеко от монады 116. С этого расстояния она неотличима от монад 115 и 117. Майкл поворачивается и идёт по аллее, ведущей прочь от линии, вдоль которой выстроились монады.
Вот пруд. Майкл склоняется над ним и окунает в него руку. Затем наклоняет лицо к поверхности воды и пьёт, весело фыркая и брызжа водой.
Восход уже начал окрашивать небо. Погасли звёзды, побледнела луна. Майкл поспешно раздевается и медленно погружается в воду, вздрагивая, когда она доходит ему до поясницы. Осторожно плывёт, то и дело опуская ноги, чтобы нащупать холодное вязкое дно.
Поют птицы. Бледный свет разливается по небосклону. Майкл выходит из воды и, чуть дрожа, мокрый и голый, стоит на берегу пруда, прислушиваясь к птичьему гомону и созерцая красный диск солнца, всплывающего на востоке. До сознания Майкла постепенно доходит, что он плачет. Он плачет от окружающей его красоты, от одиночества. Он один в первом рассвете мира. Он Адам! Майкл трогает гениталии свои. Взглянув вдаль, он видит на горизонте три монады и уже не может определить, какая из них 116-я. Там Стэсин и Микаэла. “Если бы Микаэла была сейчас здесь, мы были бы с ней голые, как Адам и Ева, и за ними следил бы змей-искуситель”. Майкл улыбается этой мысли. Он совсем один, никого нет в поле его зрения, но он этого не боится. Больше того, ему это нравится, хоть он и тоскует по Микаэле и Стэсин. Он желает их обоих, он хочет каждую. Он дрожит, плоть его твердеет и напрягается от вожделения. Со слезами на глазах он опускается на влажную чёрную землю. Он замечает, что небо стало голубее, и, закусив губу, охватывает рукой свой член. Усилием воображения он вызывает видения пляжа на Капри, вино, мальчика, козлёнка, себя и Микаэлу, обнажённых, сплетённых в одно целое, поцелуи… Он тяжело дышит и извергает семя, удобряя голую рыхлую землю. В этой маленькой липкой лужице двести миллионов нерождённых детей.
Потом он снова купается в пруду и, освежённый, пускается в путь, неся свою одежду в руках. Примерно через час он одевается, опасаясь поцелуев жгучего солнца на своей нежной комнатной коже.
В полдень равнины, пруды и сады остались далеко позади. Майкл вступил на периферийную территорию одной из сельскохозяйственных коммун. Мир здесь широк и однообразен, а виднеющиеся на горизонте монады кажутся поблёскивающими колышками, удаляющимися на восток и на запад. Вокруг ни деревца. Нет и намёка на то буйство дикой растительности, на то хаотическое переплетение зелёных ветвей, которое он видел в телевизионном путешествии по Капри.
Вокруг Майкла длинные ряды низких растений, разделённых полосами засохшей тёмной почвы. Тут и там совершенно пустые, видно, поджидающие сева, огромные поля. А это, должно быть, огороды. Майкл рассматривает растения: тысячи каких-то травянистых растений со свисающими кисточками, тысячи каких-то сферических и уложенных спиралью тесно друг к другу, штучек, тысячи каких-то других. И ещё. И ещё… По мере того, как он проходит мимо посевов, вид растений меняется. Что это? Кукуруза? Бобы? Тыква? Морковь? Пшеница? Он не способен назвать продукт по его виду; познания, полученные им в детстве на уроках географии и естествознания, забылись и он теперь может только гадать. Он срывает листья, пробует на вкус побеги и стручки. Сандалии он несёт в руке и идёт босиком, ощущая подошвами ног комья земли.