Страница 42 из 64
Но Микаэла делает отрицательный жест. Тогда он садится, скрестив ноги, и следит, как она, суетясь, бегает по комнате. Одного малыша она суёт под душ, второго — в детскую нишу. Остальные, слава богу, в школе. Ноги у неё длинные и не жирные, ягодицы тугие, неодрябшие от излишка жира. Очень соблазнительна. Майкл готов натянуть её прямо сейчас, но она слишком поглощена своей утренней домашней работой. Почему-то он не натягивал её уже много лет. С той поры, как они были ещё детьми. Он всовывал в неё свою плоть, уверенный, что все натягивают своих сестёр. Особенно, если они — близнецы, это было так естественно. Возникала особенная близость — подобно обладанию другим собой, только женского пола. Майкл с улыбкой вспоминает, как они расспрашивали друг друга о своих отличиях. Когда им было лет по девять, она, ощупывая его гениталии, спрашивала:
— А что это висит у тебя между ног? Не бьются ли они друг о друга, когда ты ходишь?
Он честно пытался объяснить. А позднее, когда у неё выросли груди, подобные вопросы задавал уже он. Она развилась раньше его. Волосяные покровы появились у неё намного раньше, чем у него. И рано начались менструации. Теперь между ними пропасть, она — зрелая женщина, а он ещё ребёнок.
— Если я спрошу тебя о чём-то, — говорит он, — ты обещаешь никому об этом не рассказывать? Даже Джейсону!
— Разве я была когда-нибудь болтушкой?
— Ладно. Я только хотел убедиться.
Она заканчивает возиться с детишками и устало садится, глядя ему в лицо. Полотенце соскальзывает с плеча и целомудренно ложится складками на её ляжках. “Интересно, что бы она подумала, если бы он попросил её отдаться. О, да, она не откажет, она обязана отдаться, но будет ли она желать его? Или будет испытывать недовольство, отдаваясь своему брату?” Когда-то она этого не стеснялась, но тогда она была ещё девочкой.
— Хотелось ли тебе когда-нибудь покинуть монаду, Микаэла?
— Ты имеешь в виду — перейти в другую монаду?
— Нет, просто уйти — к Гранд-каньону. К пирамидам. Разве ты никогда не чувствуешь беспокойства, оставаясь внутри здания?
Её тёмные глаза заблестели.
— Беспокойство — да! Я никогда не задумывалась о пирамидах, но бывают дни, когда стены давят на меня, будто тяжёлые плиты.
— Значит, ты тоже?!
— О чём ты, Майкл?
— О теории Джейсона. О людях, которых из поколения в поколение приучают переносить монадское существование. А я подумал, что некоторые из нас не похожи на таких. Мы отступники. У нас неправильные гены.
— Атависты?
— Да, атависты. Похоже, что мы живём не в своём времени. Нам нужно было родиться тогда, когда люди могли ходить всюду. Я знаю, я чувствую это, Микаэла. Я хочу уйти из монады и просто побродить…
— Это не серьёзно!
— Нет, я думаю, это серьёзно. Не то, чтобы это было мне так уж необходимо. Но я хочу. А это означает, что я атавист. Я не подхожу для безмятежной популяции Джейсона. Стэсин подходит. Ей нравится здесь, для неё это идеальный мир. Но не для меня. И если это генетика, если я действительно не гожусь для этой цивилизации, то ты тоже не годишься. У меня гены твои, а у тебя — мои. Вот я и подумал, что надо это проверить, чтобы лучше понять себя. Узнать, насколько хорошо мы приспособлены.
— Я не приспособлена.
— Я знал это!
— Не то, чтобы мне хотелось уйти из здания, — говорит Микаэла. — У меня другое: ревность, честолюбие… В моей голове много всякой дряни, Майкл. И то же у Джейсона. Только на прошлой неделе мы сражались с пережитками, — усмехается она, — и решили, что мы оба — атависты. Как дикари древних времён. Я не стану входить во все детали… но в основе, я думаю, ты прав: ты и я в душе не настоящие монадские люди. У нас только внешний лоск. Мы притворяемся.
— Точно! Внешний лоск! — Майкл хлопает в ладоши. — Правильно. Это вес, что я хотел узнать.
— Уж не хочешь ли ты самом деле выйти из здания?
— Если я выйду, то ненадолго. Только посмотреть, на что это похоже. И забудь, что я говорил об этом. — В глазах Микаэлы он замечает испуг. Подойдя к ней и притянув её к себе, он говорит: — Не порти дела, сестра, я сделаю это, я должен это сделать. Ты знаешь меня. Ты понимаешь меня. Так держись молодцом, пока я не вернусь. Если только я решусь пойти.
Теперь его больше ничего не мучит. Кроме разве проблемы прощания. Должен ли он уйти, не сказав ни слова Стэсин? Да, так, должно быть, лучше. Она никогда не поймёт его и может только вызвать осложнения. А с Микаэлой? Его влечёт навестить её перед уходом, чтобы проститься. У него нет никого ближе её в целом здании, а ведь он может и не вернуться из своей загородной увеселительной прогулки. Он думает о том, что не прочь натянуть её, и предполагает, что она тоже не против. Любовное прощание — как раз к случаю. Но можно ли рисковать? Нельзя слишком доверять генетике — если Микаэла увидит, что он и в самом деле уходит, она может запросто выдать его и послать к нравственным инженерам — ради него самого. Она, без сомнения, считает его план дерзкой идеей. Взвесив все за и против, Майкл решает не говорить ей ничего. Он натянет её мысленно. Её губы прижаты к его губам, язык её в непрерывном движении, её руки поглаживают его упругие мышцы. Мягкий рывок! Ещё раз! Тела их движутся в полном согласии, как две разделённые половинки единой сущности, соединившиеся вновь на это короткое мгновение. В его воображении эта картина становится такой живой, что он почти готов бежать к Микаэле… Но в конце концов он принимает решение не говорить ей об уходе.