Страница 10 из 64
Аурея сомневается. Вот уже двадцать месяцев она разглядывает свой плоский живот, ожидая, когда он начнёт округляться. Благословенно творить жизнь — она знает. Если бы все были такими же бесплодными, как она, кто бы заполнял монады? Её вдруг охватывает ужасное видение: колоссальные башни почти пусты, целые города запечатаны, энергия гаснет, стены трескаются, и лишь несколько сморщенных старух плетутся по коридорам, когда-то кишащим счастливыми толпами.
Одна навязчивая мысль рождает другую, и она оборачивается к Сигмунду, врываясь в разговор мужчин:
— Сигмунд, правда, что скоро откроют Монаду 158?
— Так говорят, да.
— А какова она будет?
— Очень похожа на 116, полагаю. Тысяча этажей, обычные службы. Сначала, наверно, семьдесят семей на этаж, всего около четверти миллиона, но до нормы её быстро доведут.
Аурея сжимает ладони.
— Сколько человек отправят туда отсюда, Сигмунд?
— Право, не знаю.
— Но кого-то ведь отправят?
Мемнон мягко замечает:
— Аурея, давай поговорим о чём-нибудь приятном.
— Кого-то всё-таки отправят отсюда, — упорствует она. — Ну же, Сигмунд. Ты же постоянно в Луисвилле, среди начальства. Сколько?
Сигмунд смеётся.
— Ты слишком преувеличиваешь моё значение здесь, Аурея. Никто мне ни слова не сказал о том, как будут заселять Монаду 158.
— Но теорию-то ты знаешь. Можешь же прикинуть.
— Ну, да. — Сигмунд совершенно спокоен; тема для него чисто отвлечённая. Он, кажется, не замечает источника волнения Ауреи. — Естественно, если мы исполняем долг перед Богом, творя жизнь, нам нужно и заботиться о том, чтобы всем было где жить, — говорит он. Рука привычным жестом поправляет непослушный локон. Глаза светятся; Сигмунд обожает читать лекции. — Поэтому мы продолжаем строить городские монады, и, разумеется, всякий раз, когда к созвездию Чипиттс прибавляется новая, её приходится заселять из других зданий Чипиттса. Это разумно с генетической точки зрения. Хотя каждая монада достаточно велика, чтобы обеспечить нормальное смешение генов, наша склонность делиться внутри здания на города и сёла приводит к значительному инбридингу, а это, говорят, вредно для вида в долгосрочной перспективе. Но если взять по пять тысяч человек из каждой из пятидесяти монад, скажем, и бросить их вместе в новую — получится объединённый генофонд из двухсот пятидесяти тысяч особей, которого раньше не было. Впрочем, главная и самая неотложная причина строительства новых зданий — снятие демографического давления.
— Без грязных намёков, Сигмунд, — предупреждает Мемнон.
Сигмунд ухмыляется.
— Нет, я серьёзно. Конечно, есть культурный императив: плодись и множись, плодись и множись. Это естественно после мук домонадных времён, когда все ломали голову, куда девать всех этих людей. Но даже в мире городских монад нужно планировать упорядоченно. Превышение рождений над смертями довольно стабильно. Каждая монада рассчитана на восемьсот тысяч человек при комфортном размещении, с возможностью втиснуть ещё тысяч сто — но это предел. Сейчас, как известно, каждая монада Чипиттса старше двадцати лет уже превышает максимум минимум на десять тысяч, а некоторые подбираются вплотную. В 116 пока не слишком плохо, но вы сами знаете, что есть горячие точки. В Чикаго, например, тридцать восемь тысяч…
— Тридцать семь тысяч четыреста два на сегодняшнее утро, — поправляет Аурея.
— Всё равно. Это почти тысяча человек на этаж. А запрограммированная оптимальная плотность для Чикаго — всего тридцать две тысячи. Значит, очередь на отдельную квартиру в вашем городе уже приближается к целому поколению. Общежития битком набиты, люди умирают недостаточно быстро, чтобы освобождать место для новых семей, — поэтому Чикаго и сплавляет часть своих лучших жителей в Эдинбург, Бостон и… ну, в Шанхай. Как только откроется новое здание…
Аурея говорит стальным голосом:
— Сколько из 116 туда отправят?
— По теории — по пять тысяч из каждой монады при нынешних уровнях, — отвечает Сигмунд. — Немного подкорректируют с учётом различий в населённости зданий, но считай — пять тысяч. При этом в 116 найдётся около тысячи добровольцев…
— Добровольцев? — ахает Аурея. Ей немыслимо представить, что кто-то сам захочет покинуть родную монаду.
Сигмунд улыбается.
— Пожилые, милая. Лет двадцати-тридцати. Соскучившиеся, может, застрявшие в карьере, уставшие от соседей — кто знает? Звучит непристойно, да. Но тысяча добровольцев будет. Значит, ещё около четырёх тысяч придётся выбирать по жребию.
— Я же говорил тебе об этом утром, — замечает Мемнон.
— Эти четыре тысячи будут брать наугад по всей монаде? — спрашивает Аурея.
Сигмунд говорит мягко:
— Наугад, да. Из общежитий новобрачных. Из бездетных.
Наконец-то. Правда открыта.
— Почему именно нас? — вопит Аурея.
— Самый добрый и самый благословенный способ, — отвечает Сигмунд. — Нельзя вырывать маленьких детей из их монадной среды. У пар из общежитий нет той же привязанности к общине, что у нас… что у других… что… — Он запинается, словно впервые осознаёт: речь идёт не о гипотетических людях, а об Аурее и её собственной беде. Аурея начинает рыдать. Он говорит: — Милая, прости. Такова система, и система хорошая. Идеальная, в сущности.
— Мемнон, нас вышлют!
Сигмунд пытается её успокоить. У них с Мемноном, настаивает он, лишь ничтожный шанс быть выбранными. В этой монаде тысячи и тысячи людей подходят для перевода. И переменных факторов так много… — но её не утешить. Не стесняясь, она дает волю бурным эмоциям, которые как гейзеры вырываются в комнату, но потом испытывает стыд. Она понимает, что испортила вечер всем. Но Сигмунд и Мэймлон относятся к этому мягко, а Мемнон не упрекает её, когда торопливо уводит вниз через лифт, на пятьдесят два этажа ниже — домой, в Чикаго.