Страница 14 из 123
Она все так же радовала отца приготовлением новых блюд, в доме царили порядок и чистота. Ясиния отвечала на любой заданный вопрос, но когда смеялась — ее взгляд кричал от боли, а из глаз лились невидимые слезы. Граф отворачивался, чтобы быстрей прогнать навернувшиеся слезы и проглотить липкий комок, застрявший в горле.
Увидев из окна, как дочь ушла к озеру, он набрал на поднос фруктов и поспешил к ней. Окрикнув ее и не увидев никакой реакции, хотел зашвырнуть подальше поднос и оглушить долину отчаянным ревом. Чтобы горы обрушились камнепадом, чтобы земля вздыбилась, чтобы перевернулся весь этот мир и вернул назад тот день, когда в их дом вошел старший наследный принц. Чтобы встретить его у порога и прогнать прочь, позабыв все приличия на свете. Он бы сделал это, только бы его дорогая дочурка вновь стала прежней.
Ревель подсел к дочери, поставив рядом с ней поднос, стал смотреть, как легкий ветерок играется с гладью озера.
— Дочка, так нельзя, — тяжело сглотнул он, — Ясиния ты должна хоть немного поесть. Нельзя заживо ложиться на погребальный костер, ты должна жить.
Ясиния посмотрела на него.
— Зачем, отец? — по ее щекам побежали соленые ручьи. — Ради чего? — еле слышно прошептала она.
Не в силах видеть страдания дочери, граф прижал ее себе, и плечи Ясинии затряслись в рыданиях. Отец сжимал тело дочери все сильнее, стараясь забрать себе все ее печали и душевные терзания, забрать крик души, полный отчаянья и тоски.
Ясиния вырвалась из его объятий.
— Посмотри на меня, отец! Посмотри, какая я некрасивая! Разве может в меня кто-то влюбиться! А еще это увечье! — Девушка показала из-под платья свою короткую ногу. — Кто! Скажи, отец! Кто в здравом уме захочет взять в жены уродину и калеку!
Тонкие волосинки высвободились из тугой косы, они развевались на ветру, то и дело цеплялись за пушистые мокрые ресницы и щеки, припухшие губы приковывали к себе взгляд принца.
Кричащим взором синих глаз из-под опухших красных век девушка будто искала ответ у отца, но граф молчал. Что он мог сказать своей дочери, ведь для него она самая красивая и необыкновенная. Сказать, что к ней сватается граф? Да только сердцу не прикажешь. Сказать, что дочь заинтересовала венценосного — это было бы большой глупостью. Подумав, он промолвил:
— Если ты так расстроилась из-за Сакрана, то могу тебе с твердой уверенностью сказать, что он даже не заметил твоей хромоты, пока я не сказал.
Ясиния в попытке еще что-то сказать замолкла на полуслове, хлопая своими длинными и пушистыми мокрыми ресницами.
— Как это не заметил?!
Ревель поднялся, отряхнул прилипший к брюкам песок, пожал плечами.
— Вот так! Сам удивляюсь!
Решив, что дочери нужно переосмыслить услышанное, дракон пошел в дом. Конечно, может, он зря все это сказал, дал ей надежду, но лучше так, чем рычать в незнании, что она задумала, да и, смотри, аппетит появится.
Ясиния смотрела вслед отцу, пока тот не скрылся в замке. Ветерок обсушил ее мокрые щеки и растрепал косу, щекоча прядями лицо. Девушка убрала волосы и, потерев свою дефектную ногу, вдруг подняла голову и посмотрела прямо в глаза принцу.
Сакран вздрогнул, оковы сна треснули, высвобождая его от цепкой хватки. Черный дракон встал, широко расправив крылья, потянулся, душа его трепетала от грустных воспоминаний. Радовало одно — девушка выздоровела, но как объяснить ее хандру? Неужели их влечение взаимно? Почему они познали любовь, но не обрели счастье истинной пары? За что над ними так посмеялся истинный дух?
Небо заволокло тучами, резкий порыв ветра с запахом мокрой травы, перемешанной с пылью, пыльцой и сыростью, ударил в грудь, пытаясь сбить дракона с ног. В ответ он оскалился, показывая свое превосходство, и взмыл в небо. Первые капли дождя упали на голову, а затем забарабанили по черной, твердой как скала чешуе.
Дракон рассекал крыльями потоки летнего дождя, а он лил, струясь по телу ящера, перемешиваясь с солеными дорожками слез, текущими из глаз старшего принца. Чем дальше улетал дракон, тем невыносимее становилась боль, тем сильнее его сердце окутывала печаль. Внутренний дракон не ругался, не кричал, а только поскуливал вместе с хозяином и иногда обрывки его мыслей, пробивая защитную преграду, врывались в сознание Сакрана, еще сильнее погружая в пучину тоски.
«Наша пери… наша… нежные голубые чешуйки… оставил, отдал на растерзание какому-нибудь извергу… заберут… сделают своей…»
Старший принц грозно и недовольно рыкнул, обращаясь к своему внутреннему духу:
«Прекрати стонать, без тебя тошно».
«Тошно ему! Я и так молчал столько времени! Думал, одумаешься, вернешься, схватишь ее и унесешь в пещеру, а ты — чурбан хладнокровный! Оставил нашу красавицу одну, без охраны, без защиты! А-а-а! А она, бедняжка, сидит и слезы льет, льет, а этот лежит, прижавшись к камням, и ничего у него не дергается внутри!»
«Ты откуда знаешь, что я во сне прижимался к камням? Твои, что ли, проделки?
Повисло долгое молчание, как будто драконья ипостась раздумывала над чем-то.
«Я с тобой не разговариваю до тех пор, пока не одумаешься! И на помощь мою не надейся!»
«Кто-то сказал, что разговаривать не будет!» — Старший принц почувствовал, как внутри него сначала сжалась, а затем исчезла его вторая сущность.
И от этого стало еще паршивей.