Страница 35 из 39
— Граф! Туда! — он махнул рукой в сторону узкой улочки, уходящей вверх. — Они погнались за ней! Четверо! В тупик!
Алексей не помнил, как пробежал эту улочку. Ноги несли сами, сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть. Только бы успеть. Я не переживу, если с ней что-то случится».
Он свернул за угол — и увидел их. Четыре фигуры в темном, надвигающиеся на прижатую к стене женщину. Ее платье разорвано, волосы растрепаны, лицо белое как мел. И тот, первый, с ножом, уже заносит руку.
— Настя! — заорал он не своим голосом.
И выхватил пистолет.
Анастасия услышала этот крик — сквозь шум, сквозь звон в ушах, сквозь собственное отчаянное дыхание. Голос, который она узнала бы где угодно. Сердце дрогнуло, и в тот самый миг, когда она уже почти сдалась, в ней вспыхнуло что-то — надежда? Нет, просто знание: он рядом, он придет.
И вдруг из переулка слева вынырнул он.
Алексей. Без сюртука, без шляпы, с пистолетом в руке. Его лицо было бледным, глаза горели холодным, страшным огнем. Он выстрелил в воздух — раз, другой. Грохот разнесся по улочке, эхом ударив в стены. Преследователи заколебались, отступили на шаг.
— Отойдите от нее! — крикнул он по-турецки, с акцентом, но твердо. — Она русская подданная. Троньте ее — и вас повесят.
Они переглянулись. Один, тот, что с ножом, сделал шаг вперед — Алексей выстрелил ему под ноги, пуля выбила искры из булыжника. Тот отскочил. Еще секунда — и они развернулись и бросились прочь, исчезая в дыму.
Алексей схватил Анастасию за руку — холодную, дрожащую, — и потащил за собой.
— Бежим!
Они бежали через какие-то дворы, через арки, мимо горящих домов. Он не отпускал ее руки, и она сжимала его пальцы, как единственную опору. Где-то за спиной слышались крики, выстрелы, звон колоколов — греческие церкви били в набат.
Наконец они ворвались в дом — их собственный дом в Пере. Алексей захлопнул тяжелую дубовую дверь, задвинул засов, прислонился к ней спиной. Тяжело дышал. На лбу выступили капли пота, смешанные с копотью.
— Ты жива, — сказал он. Голос его был хриплым.
— Да, — ответила она, задыхаясь. — Ты.. как ты меня нашел?
— Я знал, что ты ушла на прогулку. Когда начались беспорядки, я побежал к церкви. Увидел твоего слугу — он был в крови, но живой. Он сказал, что тебя утащили в ту сторону. Я искал.. я думал, что опоздал.
Он закрыл глаза. Она увидела, как дрожат его руки — руки дипломата, привыкшие подписывать бумаги, а не держать пистолет.
— Алексей, — сказала она, подходя к нему. — Я здесь. Я жива.
Она обняла его. Он прижал ее к себе так сильно, что затрещали кости. Его лицо уткнулось в ее волосы, и она почувствовала, как он вздрагивает.
— Никогда больше не ходи одна, — сказал он глухо.
— Никогда, — ответила она.
Они стояли, обнявшись, и не отпускали друг друга. Снаружи слышались крики, выстрелы, плач, треск огня. Город погружался в хаос — резня греков началась по всему Константинополю. Но здесь, внутри, было тихо.
— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он.
— Не потерял.
— Если бы ты умерла..
— Не надо, — перебила она, поднимая голову. — Не надо. Я жива. Мы живы. Это главное.
Он посмотрел на нее. Его зеленые глаза блестели — от слез или от дыма, она не знала. На скулах залегли тени, губы были плотно сжаты.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она замерла.
— Что?
— Я люблю тебя, — повторил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он перешагивал через пропасть. — Давно. С первой встречи, когда ты стояла у колонны в голубом платье. Я думал, что ненавижу тебя — за то, что ты снишься мне по ночам, за то, что я не могу забыть твое лицо. Но я врал себе. Я люблю тебя.
Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам — горячие, соленые, неудержимые.
— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.
— Не умел. Боялся. Думал, что ты не ответишь. Что ты презираешь меня.
— Глупый, — сказала она, проводя ладонью по его щеке. — Я тоже люблю тебя. Тоже давно. Тоже боялась.
Он поцеловал ее. Не нежно, не осторожно — жадно, как будто хотел выпить ее всю, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его руки сжали ее талию, притягивая ближе. Она отвечала, вцепившись в его плечи, запустив пальцы в его волосы.
— Я не хочу ждать, — прошептал он между поцелуями.
— Не жди, — ответила она.
Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — и отнес в гостиную, на широкий диван, обтянутый темно-красным бархатом. Снаружи шумел бунтующий город, но им было все равно.
Они срывали одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Она помогала ему расстегнуть рубашку, он — расшнуровать ее корсет. Пальцы дрожали, мешали, но они не останавливались. Когда они наконец остались обнаженными, в комнате царил полумрак — свечи погасли, только огонь из камина отбрасывал красноватые блики на их тела.
Он целовал ее плечи, шею, ключицы, спускаясь ниже. Его язык обводил ее соски, покусывал, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Она гладила его спину, чувствуя под пальцами шрамы — старые, от фехтования, и новые, от ее ногтей.
— Я боялась, что ты никогда не скажешь, — прошептала она, когда он поднял голову.
— Я боялся, что ты уйдешь, — ответил он, глядя ей в глаза.
Он вошел в нее — не грубо, не нежно, а так, как будто хотел слиться с ней в одно целое. Медленно, глубоко, до самого основания. Она выгнулась, обхватила его ногами, вцепилась в спину. Они двигались в ритме, который диктовали страх и облегчение — сначала плавно, потом быстрее, отчаяннее.
— Я люблю тебя, — повторял он, задыхаясь.
— И я тебя, — отвечала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как все тело становится одним сплошным нервом.
Она кончила первой — с криком, в котором смешались боль и радость, облегчение и исступление. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, с глухим, протяжным стоном.
Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и слез. Снаружи все еще слышались крики, но здесь, в этой комнате, был их собственный мир — теплый, безопасный, настоящий.
— Что теперь? — спросила она, когда дыхание выровнялось.
— Теперь мы будем жить, — сказал он, гладя ее по волосам. — Вместе.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась — впервые так светло, без тени боли, без страха.