Страница 16 из 73
Пароходик, который переоборудовали в базу моряков-подводников, был построен еще до революции и обслуживал рейсы на Моонзундские острова. Возил грузы и пассажиров, сперва как отечественное судно, еще имперское, потом не очень долго — как эстонское. А как началась война, его реквизировали для нужд Балтийского флота.
— Она, родимая, — согласился Веремеенко.
Швартовка прошла как в тумане — видимо, сказался шок последних суток. Причем в моем случае все усугублялось переносом сознания из прошлой жизни в новую, но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что уже не воспринимаю свое новое настоящее как нечто фантастическое. Да, война, да, базирование в блокадном Ленинграде, в одном только воздухе которого висит такое напряжение, что вот-вот где-то что-то лопнет.
Отпустило только когда мы сошли на берег. И тогда я почувствовал невероятную усталость, накопившуюся за время на Балтике.
— Ваня? Беззубиков? — окликнул меня молодой парень во флотском бушлате, когда я построил экипаж и собирался доложиться командованию. — Веремеенко? Живы, братцы!
Он подошел к нам, похлопал каждого по плечам. А Васю так и вовсе крепко обнял.
— Юрка, ты письмо передал? — спросил парня мой штурман, и я понял, кто перед нами.
Юрий Руссин, помощник командира и штурман М-102.
— Передал, не волнуйся. Найдутся! — кивнул он и повернулся ко мне. — А что со «Сталинцем»? Ты их видел?
Моряки моей «Малютки» напряженно вслушивались в разговор. Они ведь все были там, возле острова Кери, когда начали рваться мины. И видели, как подорвавшийся минзаг «Сталинец» под командованием Александра Чебанова начало сносить ветром в сторону.
— «Сталинец» затонул, — твердо ответил я. — Спаслись только трое, их подобрал «Суровый». А потом…
Я осекся. Четвертый конвой еще не вернулся с Ханко, и то, что эсминец «Суровый» тоже погиб, здесь еще не знают.
— Светлая память, — штурман 102-й помрачнел.
— От конвоя почти ничего не осталось, — добавил Вася. — Мины…
— Почтим память товарищей, — чуть громче сказал я, чтобы слышали все, кто рядом.
Руссин, Веремеенко, выстроившиеся моряки с моей М-98 дружно сняли головные уборы, повисло молчание, нарушаемое лишь металлическим лязгом, доносящимся от лодок, и далекой артиллерийской канонадой.
От одной из стоявших на приколе «Малюток» отделилась фигура, спрыгнула на берег. В уверенно идущем подводнике было что-то знакомое, причем как Беззубикову, так и мне старому.
— Саша! — Руссин махнул рукой. — Маринеско! Давай к нам!
— Здорово, Беззубиков! — сказал, подойдя, легендарный и не менее скандальный командир М-96, который впоследствии перейдет уже на среднюю лодку С-13 и потопит на ней два транспорта, отправив под воду в общей сложности девять тысяч человек. — Как поход? Немца хоть видел? Или только дно с минами?
— Видел, — ответил я, проигнорировав выпад. — Жаль, промахнулся. Но я его еще отыщу, не сомневайтесь, Александр Иванович.
— Вася? — Руссин и Маринеско повернулись к Веремеенко.
— Был немец, — подтвердил он. — Обменялись торпедными атаками, но не потопили.
Оба подводника посмотрели на меня с неподдельным интересом. Маринеско открыл было рот, чтобы что-то спросить, но тут меня снова окликнули.
— Беззубиков, доложитесь! — на меня смотрел сам командир объединенной бригады Александр Владимирович Трипольский.
И взгляд его не сулил для меня ничего хорошего.