Страница 70 из 101
К середине января 1942 года немецкая 18-я армия осталась под Ленинградом без осадного калибра, без авиационной поддержки и в состоянии глубокой паранойи. Любое перемещение колонн по тыловым дорогам превратилось для них в смертельную лотерею. Колонны тылового обеспечения безжалостно уничтожались, а посланные на поиск и уничтожения диверсантов отряды бесследно исчезали в заснеженных русских лесах. И именно в этот момент, когда тыл врага был окончательно обескровлен и ослеплен, командующие Ленинградским и Волховским фронтами получили долгожданную директиву Ставки: «Приступить к общему наступлению по прорыву блокады».
Директива Ставки от 18 января 1942 года застала штабы Ленинградского и Волховского фронтов в состоянии полной боевой готовности. Но в отличие от реальной истории, где советским войскам приходилось пробивать лбом зарытую в землю, прикрытую массированным огнем тяжелой артиллерии и непрерывными налетами Люфтваффе эшелонированную оборону 18-й армии, сейчас ситуация изменилась кардинально. Немецкий фронт под Синявино и Мгой напоминал слепого циклопа. Тяжелые осадные батареи, до этого ровнявшие с землей кварталы Ленинграда, молчали с заваренными термитом замками. Аэродромы в Сиверской, Гатчине и Тосно превратились в пепелища, погребшие под собой сотни пилотов и техников. Но главное — немецкий тыл захлебывался в паранойе.
За три часа до начала нашей артиллерийской подготовки десять отрядов «леших» — полторы тысячи бойцов — одновременно нанесли удар по второму эшелону обороны немцев. Пока уцелевшие пехотные дивизии Вермахта всматривались в предрассветную поземку, ожидая атаки с переднего края, у них за спиной рушилась вся система связи и управления. В районе узловой станции Мга группа капитана Громова бесшумно ликвидировала роту охранения и подорвала ключевые стрелочные переводы. Два бронепоезда немцев, которые должны были выдвинуться к линии фронта для поддержки пехоты, застряли на тупиковых путях. Когда немецкие машинисты пытались выяснить причину остановки, из лесной полосы отработали автоматические «Маузеры» M712 с пламегасителями. Ни один немецкий офицер не успел даже добежать до командного вагона.
Одновременно с этим под Шлиссельбургом диверсанты перерезали все проводные линии связи между штабом 26-го армейского корпуса и передовыми полками. Радиостанции немцев глушились или перехватывались, а высланные на линию связисты исчезали без следа. Когда в 08:00 триста советских орудий и минометов открыли ураганный огонь по переднему краю немецкой обороны, у Кюхлера не было ни артиллерийской поддержки для контрбатарейной борьбы, ни авиации, ни связи с полками, принявшими на себя основной удар.
Штаб 18-й армии Вермахта. Гатчина, январь 1942 года.
Генерал-полковник Георг фон Кюхлер сидел за столом, обхватив голову руками. Картографический стол был завален депешами, написанными от руки — единственный способ доставки информации, который еще хоть как-то работал благодаря нарочным под усиленной охраной, но даже это было не всегда.
В кабинет вбежал офицер оперативного отдела. Его китель был расстегнут, а на лице читался откровенный ужас:
— Господин генерал-полковник! Русские пошли в общее наступление со стороны Волхова и из района Невской Дубровки! Потери первой линии колоссальные, передовые узлы обороны отрезаны.
— Что с резервами⁈ — Кюхлер вскочил, опёршись руками о стол. — Где 12-я танковая дивизия? Почему она не контратакует фланг прорыва⁈
— Дивизия не может сдвинуться с места, — хрипло выдохнул офицер. — Ночью на их центральном складе горючего в Тосно произошла серия подрывов. Все цистерны сгорели. А у танков, стоявших в капонирах… господин генерал, их моторные отсеки выгорели изнутри. Это снова термитные заряды. У них нет топлива, а половина машин превратилась в металлолом!
Кюхлер опустился обратно на стул. Лицо его стало серым, как январский снег за окном.
— Они ослепили нас, — прошептал генерал. — Они лишили нас пушек, лишили самолетов, а теперь заперли наши танки в капонирах. Чем я должен останавливать русский прорыв? Парадными шпагами⁈
— Из Берлина спрашивают… — начал было офицер, но Кюхлер перебил его бешеным, истерическим хохотом:
— Передайте в Берлин, пусть Гиммлер лично приедет сюда со своими эсэсовцами и попробует проехать по лесной дороге под Мгой! Пусть посмотрит на колонны, где у каждого офицера аккуратно перерезано горло! Мы не удержим шлиссельбургский бутылочный край. Армии надо отступать, иначе через три дня нас всех закроют в котел!
Советские танки Т-34 и КВ, не встречая огня тяжелых немецких гаубиц и уворачиваясь лишь от редких минометных батарей, ломали укрепленные линии немцев под Рабочими поселками № 1 и № 5.
Параллельно их продвижению, в глубоком тылу отступающих немецких частей, двигались «выпускники» Гридня. Они не штурмовали дзоты — они не давали немцам закрепиться на промежуточных рубежах. Стоило немецкому батальону отойти к заранее подготовленной деревне или лесному узлу обороны, как выяснялось, что блиндажи уже сгорели от бутылок КС, а выходы заминированы.
К 25 января 1942 года кольцо блокады Ленинграда было не просто прорвано — оно было сметено сокрушительным ударом. Коридор вдоль Ладожского озера шириной не в куцые 8–10 километров, как в реальной истории, а в полновесные 30 километров был полностью очищен от врага.
По разбитым, заснеженным дорогам на запад катились остатки 18-й армии Вермахта, бросая тяжелое вооружение, автотранспорт и замерзающих раненых. А в их тылу, на деревьях вдоль дорог, снова начали появляться короткие фанерные таблички с четкими номерами бригад НКВД и лаконичной надписью: «Закон — тайга. Медведь — прокурор, Гридень».
Житомирские леса. Штабная землянка Гридня.
В глубоком блиндаже, укрытом тремя накатами бревен и толстым слоем снега, тихо попискивал радиоприемник. Из динамика сквозь шорох помех пробивался четкий, торжественный голос Левитана:
«…В результате решительного наступления войск Ленинградского и Волховского фронтов при поддержке Балтийского флота блокада города Ленинграда полностью прорвана! Враг отброшен на десятки километров, захвачены богатые трофеи…»