Страница 69 из 101
За огромным дубовым столом стоял генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. В кабинете царила такая тишина, что было слышно, как за окном гудит январская вьюга. На стене висела оперативная карта, но вся прифронтовая полоса глубже чем на сто километров была изрезана красными крестами и штриховкой — так обозначались «неконтролируемые зоны».
Начальник разведки штаба, бледный, с глубокими синяками под глазами, положил перед фельдмаршалом пухлую папку с красной полосой:
— Донесения за первые дни января, господин генерал-фельдмаршал. Ситуация не просто ухудшается. Она изменилась качественно.
Клюге молча перелистывал страницы, и его лицо приобретало землистый оттенок:
«…станция Угра, склад ГСМ уничтожен точечными подрывами. Охрана вырезана без единого выстрела…»
«…район Вязьмы, ремонтный батальон 11-й танковой дивизии. Тридцать две единицы техники выведены из строя термитным выжиганием двигателей. Характер повреждений аналогичен житомирскому инциденту…»
«…карательный батальон СС, отправленный на прочесывание сектора, перестали выходить на связь. Через сутки обнаружен авангард — все со снятой кожей…»
Клюге медленно опустил отчет и поднял тяжелый взгляд на офицеров:
— Вы хотите сказать… что это СНОВА он? Этот диверсант из Житомира? Он перебросил свой отряд под Москву?
— Нет, господин генерал-фельдмаршал, — хрипло ответил начальник разведки. — Всё гораздо хуже. Судя по одновременно нанесенным ударам под Клином, Вязьмой, Юхновом, а теперь еще и по донесениям из-под Ленинграда… это не один отряд.
Офицер сделал паузу, с трудом сглатывая слюну:
— Русские поставлили это на конвейер. Это не отдельный фанатик. «Гридень» — это теперь система. Они создали методику, обучили сотни людей и выбросили их в наш тыл. У них теперь десятки таких отрядов, господин фельдмаршал. И каждый из них действует с той же дьявольской эффективностью, что и житомирская группа.
Клюге подошел к окну. Он смотрел на заснеженный Смоленск, но в его воображении вставала жуткая картина. Великая армия, покорившая Европу, застряла в снегах, а за её спиной, на протяжении тысяч километров, разворачивалась огромная, невидимая сеть ликвидаторов. Любой туалет в тыловом гарнизоне, любой штабной блиндаж, любой поезд с топливом перестали быть безопасными. Вся тыловая зона Вермахта превратилась в единую «житомирскую черную дыру».
— Мы воюем не с партизанами, — тихо, сам себе произнес Клюге. — Мы воюем с призраками, у которых есть четкий план. Передайте в Берлин… Наш тыл прекратил существование.
Берлин. Принц-Альбрехт-штрассе, 8.
В кабинете рейхсфюрера СС было темно, несмотря на день. Гиммлер стоял у огромного стола, на котором ровными стопками лежали донесения из штабов групп армий «Центр» и «Север». Напротив него замер Вальтер Шелленберг. На лице начальника внешней разведки не было и следа привычной светской утонченности — только серая усталость и сдерживаемый страх.
— Значит, Клюге утверждает, что это снова «Гридень»? — тихо, с ледяной опасностью в голосе спросил Гиммлер, протирая очки. — Он хочет сказать, что один русский диверсант одновременно выжигает танки под Вязьмой, режет тылы под Клином и заставляет молчать наши дивизии под Смоленском?
— Нет, рейхсфюрер, — Шелленберг качнул головой. — Аналитики РСХА провели сопоставление почерка и времени нанесения ударов. Это физически невозможно для одного отряда. Мы имеем дело с массовым применением новой тактики.
Шелленберг сделал шаг к столу и открыл верхнюю папку:
— В Житомире этот «Гридень» не просто воевал. Он создал и обкатал методику. А пока мы искали его по болотам, они под Москвой сформировали сеть. По нашим оценкам, в нашем тылу сейчас действует не меньше пятнадцати профессиональных отрядов, обученных по его стандартам. Они не трогают мирное население, не ведут хаотичных обстрелов. Они работают как хирурги: бить только по технике, по складам ГСМ, по узлам связи и командным пунктам. И делают это с идеальной, пугающей слаженностью.
Гиммлер медленно опустил очки на стол. В его уме, привыкшем к четким схемам и учетам, разверзалась бездна.
— А как же наши карательные акции? — хрипло спросил рейхсфюрер. — Почему СС не пресечет это?
Шелленберг сглотнул:
— Как только где-то появляется карательный отряд СС, туда незамедлительно выходят «призраки». К армейцам они относятся подчеркнуто «нейтрально» — просто ликвидируют как боевую силу. Но если отряд запятнан акциями против гражданских… Их не просто уничтожают, рейхсфюрер. С эсэсовцев снимают кожу, а командиров сажают на колья. Прямо на въездах в деревни. Армия видит это. В вермахте началась паника. Солдаты отказываются выходить в лесные массивы вместе с частями СС, считая нас «магнитом для смерти».
Гиммлер сжал кулаки так, что побелели костяшки. Мюллер пропал без вести, его ведомство разгромлено изнутри, а теперь вся логистика на Восточном фронте трещит по швам.
— Они скопировали его… — прошептал Гиммлер. — Русские растиражировали Гридня.
— Именно так, — честно ответил Шелленберг. — И если они перебросят эти отряды под Ленинград или на Юг, наша армия останется без патронов и топлива к весне. Мы воюем уже не с партизанами, рейхсфюрер. Мы воюем с конвейером профессиональных диверсантов, который обучен выжигать наш тыл дотла. И самое страшное, мы не знаем. Сколько ещё этих дьяволов подготовят и отправят в наши тылы русские.
Сводки за первые недели января 1942 года, поступавшие в Ставку и на Лубянку, подтверждали: подмосковный опыт сработал. Оставшиеся пять отрядов продолжали сковывать группу армий «Центр», а десять переброшенных отрядов (полторы тысячи бойцов) уже вклинились в заснеженные болота и леса под Ленинградом.
Командиры групп распределили задачи без суеты. Первой фазой стала тихая и точечная нейтрализация осадной артиллерии. За одну ночь тридцать осадных батарей Вермахта превратились в груды бесполезного железа, а Ленинград вздохнул свободно — артобстрелы прекратились.
Вслед за этим, выждав двое суток для тщательной разведки и не дав немцам перегруппироваться, отряды нанесли второй — синхронный — удар по авиационной инфраструктуре 18-й армии. Немецкая авиация под Ленинградом потеряла не просто десятки машин — она потеряла весь квалифицированный летный и технический состав, который невозможно было восстановить за пару месяцев.