Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 27 из 101

Волков через бинокль видел, как людей — стариков, женщин, детей — выталкивали из хат и били прикладами за малейшую попытку сопротивления. Офицер-литовец, небрежно покуривая, отдавал приказы, и его подчиненные без тени сомнения начали загонять людей в стоящий неподалеку сарай.

— Капитан, — прошептал снайпер, его голос дрожал. — Мы не можем просто смотреть на это, нужно вмешаться.

Волков стиснул зубы. Приказ был ясен: «Установить контакт с Гриднем, не обнаруживая себя». Любое вмешательство сейчас — это провал всей операции и смерть группы под огнем противника.

— Молчать, — глухо процедил он, хотя внутри у него все клокотало. — Наша цель — Гридень. Если мы сейчас откроем огонь, мы сами ляжем в этой низине, но не спасем никого и провалим задание.

Они были вынуждены наблюдать. Они видели всё: как каратели, упиваясь своей безнаказанностью, устраивали погром, как они убивали тех, кто не мог идти, как они смеялись, веря в свою абсолютную власть над этой землей. Как они загнали всех людей в сарай и затем подожгли его. Группа Волкова была зажата в тиски: они видели преступление, которое не могли остановить, и это превращало их пребывание здесь в пытку. Вечером того же дня, когда каратели, довольные «успехом», расположились в зачищенной деревне на ночлег, Волков и его люди наблюдали, как по лесной тропе бесшумно двигались тени.

Это не были партизаны, это были призраки, одетые так, что походили своим внешним видом на сказочных леших. Они двигались с такой слаженностью, которой капитан не видел даже в элитных подразделениях разведки. Также их вооружение — винтовки СВТ, автоматы ППД, плюс пулемёты ДП — не могло быть у обычных партизан. Похоже, им повезло, и они нашли того, к кому их направили. Впереди шел человек, чью фигуру было трудно разглядеть в сумерках. Никаких опознавательных знаков, никакой вычурности — только холодная целесообразность.

Через два часа началось то, что капитан Волков позже назовет в донесении «адским возмездием». В полной тишине неизвестные бойцы просто рассосались по всей деревне. Их было практически не видно, и если бы не луна, то Волков вообще ничего не увидел бы — лишь едва заметное шевеление. Зато потом они открыто появились на улицах, толкая перед собой многочисленные фигуры. Вскоре началось непонятное шевеление, которое переросло в нечеловеческие крики. Когда достаточно рассвело, Волков увидел то, что разом заставило его, с одной стороны, поверить всему, что он прочитал из донесения, а с другой — согласиться с действиями Гридня.

На месте, где вчера каратели издевались над людьми, теперь стояли колья. На них были насажены ещё живые каратели, но в каком виде… Верх мундира был на них, а также намертво закреплённая зигующая правая рука, зато брюк и трусов не было. Мучительная казнь и позор. А на центральном столбе, приколотая ножом, висела записка на немецком: «За каждого убитого мирного жителя — десять ваших голов. Я не садист, я — ваш палач. Вы сами выбрали такую смерть, начав убивать беззащитных. Гридень».

Волков стоял, глядя на это кровавое свидетельство, и к нему пришло озарение.

— Капитан? — позвал его боец.

— Тише, — ответил Волков, и в его голосе не было прежнего осуждения. — Посмотрите, парни. Видите? Он ударил по палачам. Он через страх и ужас показывает, что будет за убийства гражданского населения. Пожалуй, только это может заставить эту нелюдь не трогать мирное население.

Он понял логику Гридня. Это не была патология. Это была жесткая, расчетливая стратегия запугивания, направленная на то, чтобы переломить хребет оккупационному аппарату страха. Если каратели будут знать, что за каждую каплю крови мирного жителя они неминуемо заплатят своей головой, — они перестанут убивать. Гридень не спасал мирных жителей «вооруженной силой» — он делал саму жизнь карателя невыносимой и смертельно опасной. Это была стратегия, которую Москва не могла себе позволить официально, но в которой она отчаянно нуждалась в тылу врага.

Волков поправил ремень ППШ и посмотрел в сторону леса, куда ушли «тринадцатые».

— Теперь я понимаю, — сказал он группе. — Это не психопат. Это человек, который решил, что быть чудовищем для врагов — единственный способ остаться человеком для своего народа. Нам нужно его найти. И, черт возьми, я надеюсь, что мы будем на его стороне, когда он пойдет до конца.

Группа Волкова отошла в густую чащу, на безопасное расстояние от деревни. Капитан понимал: медлить нельзя. Если Центр должен знать, что здесь происходит, сообщение должно уйти немедленно.

— Радист, работай, — скомандовал он, вглядываясь в заросли.

Радист развернул станцию. Краткий сеанс связи занял считанные минуты. Шифровка ушла в небо, но в лесу стояла неестественная, липкая тишина. Они не учли, что Рамм, приложив все усилия, насытил эфир пеленгаторами. Сигнал Волкова, пусть и короткий, был засечен немедленно.

— Есть! — радостный крик немецкого оператора в фургоне «Функабвера» разнесся по лесу. — Квадрат 12-Г! Они там!

Через полчаса в деревню ворвалась колонна Рамма. Он спешил, надеясь застать «диверсантов» врасплох, готовых к бою или отходу. Но деревня встретила их гробовой тишиной. Рамм первым выскочил из «Хорьха», держа пистолет наготове. Эсэсовцы рассредоточились, занимая позиции у пустых хат. Однако деревня была мертва. Ни единого шороха, ни одного гражданского. Только запах гари и странный, тяжелый дух, висящий в воздухе.

— Где они? — прошипел Рамм, оглядываясь.

В ответ на его вопрос эсэсовец из охраны, стоявший у края площади, вдруг издал сдавленный хрип и осел на землю, прикрыв рот рукой. Рамм, чертыхаясь, подошел к центру площади и застыл. Его пистолет выпал из ослабевших пальцев. Площадь превратилась в филиал ада. Литовские каратели, еще вчера проводившие зачистку, теперь были «инсталляцией» Гридня. Они были ещё живы. Их насадили на колья, причём сделали так, что они зиговали, а вот брюк и трусов на них не было.

— Господи… — прошептал майор Вебер, бледный как полотно.

Каратели хрипели и стонали, их глаза были полны нечеловеческого ужаса. Они уже не могли ни говорить, ни двигаться. Самые слабые уже умерли, но примерно половина из них доживала свои последние часы или минуты в этом мире, прежде чем держать ответ на небесах за те зверства, которые они тут творили. Они были брошены здесь как безмолвное предупреждение, наглядное доказательство того, что с ними сделал тот, кого они искали.