Страница 46 из 155
Глава тринадцатая: Дан
Чуть раньше
Я возвращаюсь в кафе, заказываю еще кофе и безразлично разглядываю свое отражение в чашке, время от времени разбалтывая его ложкой, чтобы убедиться, что на моей роже не проступили пятна испанского стыда.
Про встречу я ей, конечно же, напиздел, но сильно подозреваю, что она и сама плюс-минус это поняла. Единственные мои планы на этот вечер (и всю неделю до него) — свидания с собственной гребаной пустотой.
На встречу с ней сегодня я прилетел буквально на крыльях, хоть меня воротит от всех этих романтических метафор. Но ощущалось ровно так — словно у меня земли под ногами нет, потому что я слишком тороплюсь.
А отпускать ее потом было пиздец как больно.
Потому что проклятая неделя истекает ровно завтра. Завтра, блядь, а Андрей так и не взял яйца в кулак, и не признался. Хотя, чего уж там гнать на него, словно я белый и пушистый. Я раз сто ставил себя на его место и крутил, вертел, пытался представить, а как бы сам поступил? Первый раз серьезный затык случился на этапе — трахать другую бабу, пока Ю носит мое кольцо на пальце и мою фамилию? Это, блядь, как? Мозг отказывался представлять, что я бы смог. Что я бы, сука, до последнего за нее боролся. До последнего, нахуй, забил бы на гордость — но не сдался бы. Но все-таки допустил этот факт — и покрутил дальше. Вот она беременная, у нас все заебись — и мне нужно добровольно от всего этого отказаться. Потому что несколько лет назад я был конченым долбоёбом и погонял хуй в другой бабе, даже если это было сильно по пьяни, и с самого начала просто, чтобы забыться — так, по крайней мере, говорил Андрей. Ну и чего уж там, я видел в каком он был состоянии из-за предстоящего развода — покойники в гробу иногда лучше выглядят, чем Татаринов тогда.
Так вот.
Я так и не смог честно сказать самому себе, даже без свидетелей и не под запись, признался бы я Юле. И чтобы вообще делал в такой ситуации.
Поэтому героя из себя все же не корчу — если убрать этот единственный косяк, то Андрюха гораздо лучше меня по всем фронтам. Я так, просто говно, которое Татариновы отогрели, вымыли, почистили и выдали новый билет в жизнь.
Поэтому мне так душно.
Если бы Ю была женой кого-то другого… да ну нахуй, не так.
Не была бы она ничьей женой.
Я бы просто не дал ей этого сделать.
Делаю глоток кофе и снова гоняю наш разговор. Вспоминаю, как прятала панику, хотя Юля и паника — явление такое же редкое, как и солнечное затмение. Как делала вид, что все в порядке, улыбалась и все время поправляла «маску правильной девочки». Хотелось встряхнуть ее, обнять, прижать и сказать, что это же я — редкий долбоёб, и на моем фоне она будет королевой, даже если разревется и испачкается соплями. Но Ю такие проявления заботы воспринимает в штыки, потому что они как будто бы подсвечивают ее слабость. Иногда так хочется выколотить эту дурь из ее головы — аж зубы сводит.
Вспоминаю, как задвигала, что она не смертельно больная, а просто беременная.
И как хотелось заорать ей в лицо, что она больна — пиздец как больна своим «идеальным» неидеальным браком и мужем, который, пока она пытается вывозить непонятки, тонет в дерьме своих ошибок.
И я тоже — болен.
Ею.
Откидываюсь на спинку стула, пальцы сами тянутся запихнуть обратно выпавший из-за воротника крестик.
Зачем-то сжимаются вокруг него. Сильнее, чем обычно, чтобы острые края двух серебряных гвоздей, из которых он сделан, впились в ладонь и отрезвили. Но получается наоборот — только расшатывает. Чувствую себя вечно самонакручивающейся по всякой хуйне бабой, но в башку назойливо стучит: «Не надо было разрешать ей садиться за руль!»
Оставляю на столе деньги за кофе — и спешу на парковку.
Я не должен ехать за ней. Это уже попахивает какой-то клиникой. Но внутри воет сигнализация, настроенная на Юлю, как компас.
Завожу мотор и выезжаю с парковки. Через пару кварталов, замечаю ее белую «Теслу» в потоке машин. Держу дистанцию через две.
Смотрю на ее задние габариты, медленно растворяющиеся в потоке машин.
Юля водит слишком аккуратно для этого города. Слишком правильно.
Она всегда и все делает по правилам, даже когда все вокруг к чертовой матери горит синим пламенем. И никогда не поддается хаосу — она единственная, кого хаос сам старается обходить десятой дорогой.
Убеждаю себя, что просто «провожу» ее до дома — хочу убедиться, что добралась целой и невредимой, зашла в квартиру, иначе не усну и буду снова как придурок наяривать ей сообщения под дурацкими предлогами.
Вечерняя столица — это один сплошной нерв. Все куда-то несутся, подрезают даже там, где двум тачкам не развернуться. Я пару раз намекал Андрюхе, что жене нужна тачка погабаритнее, надежнее, чтобы даже если влетит какой-то уёбок — «морду» себе смял он, а у нее в минусе была только краска и бампер. Но у него на все один ответ: «Юля любит эту машину, она на другую не согласится, Малинин, ты же ее знаешь».
Знаю — поэтому в глубине души понимаю, что мы с ней, наверное, не смогли бы существовать вместе. Рядом с Ю у меня врубаются идиотские инстинкты и не факт, что между ее безопасностью и ее драгоценными личными границами, я выбрал бы второе. А может мы бы как-то притерлись, а вот этими отговорками я просто лью сироп на незаживающую уже шесть лет рану под названием «Любовь к чужой жене».
Юля останавливается на светофоре. Вижу ее затылок через заднее стекло. Она сидит прямо, даже не шелохнется.
О чем ты думаешь, Ю? Пытаешься понять, что не так с Андрюхой? Или о том, почему я, как последний кретин, лезу тебе под кожу?
Загорается зеленый. «Тесла» плавно трогается.
Черный «Крузак» я замечаю боковым зрением — здоровенная тачка несется со второстепенной, вообще не сбавляя. Водитель там или обдолбанный, или просто решил, что законы физики на него не распространяются.
— Ю… — Воздух с хрипом выходить из моих легких, хотя она и не может меня слышать.
Я сначала давлю на сигнал, но это все равно, что пытаться остановить лавину детским свистком. Потом даю по газам, пытаясь — чудом, не иначе — втиснуться в зазор между ней и «Крузаком». Это нереально, потому что между нами еще куча машин, но я все равно пробую.
Реальность становится вязкой, похожей на кисель.
Удар я скорее ощущаю, чем осознаю, потому что вибрация от него расходится кругами, бьет в «Порше», в руль и, наконец, щекочет мои ладони.
Звук, тяжелый и тошнотворный, приходит только через несколько секунд.