Страница 154 из 155
Глава сорок вторая: Юля
Год спустя
Мы живем в Берне уже около восьми месяцев, но я до сих пор не могу надышаться его прохладным альпийским воздухом с нотками подсохшей хвои и чего-то, что существует только здесь и никак не хочет раскладываться на ароматические атомы.
Наверное, так пахнет дом, куда бежишь со всех ног.
Я быстро, почти вприпрыжку, поднимаюсь по широким светлым ступеням нашего дома, прижимая к груди плотный крафтовый пакет из любимого французского бистро на Марктгассе. Пальцы до сих пор ощущают тепло запеченного утиного окорочка с брусничным соусом и хрустящего багета. А еще там, кажется, целое ведро салата и нарезка сыров, половину их которых я готова есть только с прищепкой на носу. Но Дан их обожает, а я люблю его радовать — даже в мелочах, которые может организовать себе за пять минуть и один телефонный звонок. Я все так же не чувствую в себе ни малейшего призвания к кулинарным подвигам, а Дан только смеется, глядя на мои судорожные попытки отрезать ровный кусок хлеба, и говорит, что готовить в нашем доме будут либо рестораны, либо он сам.
Сегодня особенное событие — мой первый полноценный рабочий день после декрета.
Я взяла локальный проект здесь же, в Берне — консультации для небольшого европейского IT-стартапа. Никаких командировок, перелетов через океан и безумных ночных графиков. Я стала слишком зависима от дома и двух своих самых главных людей в своей жизни, чтобы расставаться с ними надолго. По крайней мере, не в ближайшее время.
Да и зачем куда-то бежать, если сегодняшняя встреча прошла максимально результативно, я готова работать и думаю, в ближайшее время точно смогу брать дочку с собой — она у нас вся в отца и очень коммуникабельная, обожает новые знакомства и улыбается миру всеми своими, пока еще беззубыми деснами.
Я мягко поворачиваю ключ в замке, осторожно толкая тяжелую дубовую дверь.
В прихожей тихо и светло. Серые шторы чуть колышутся от легкого сквозняка, на стойке для обуви — кроссовки Дана всех цветов радуги. Последняя его любимая пара выглядит как то, что должно было украшать выставку авангардного искусства, но Малинин из них не вылезает. Дочку, кстати, наряжает тоже он — кажется, даже у меня в гардеробе нет такого количества брендовых вещей, сколько их уже есть у Маруси. Я не вмешиваюсь, только потихоньку дурею, выставляя в сторис их очередное совместное фото в шизанутых образах.
Снимаю ботильоны и прислушиваюсь, стараясь не шуметь — из глубины нашей видовой кухни-гостиной доносится воркующий голос моего мужа, перемежаемый тихими, невероятно милыми младенческими писком и пузырящимся смехом.
Я замираю у дверного проема, прижимая пакет к груди, и боюсь сделать лишний вдох, чтобы не спугнуть их идиллию.
Дан стоит у кухонного острова в одних черных домашних штанах, и свет от точечных светильников подчеркивает его как всегда безупречный рельеф. Он немного похудел и бросил курить, хотя иногда, когда у нас обоих случается особенное настроение, позволяет себе одну или две сигареты.
На левом бедре отца, вальяжно, как принцесса, сидит наша полугодовалая Маруся.
Официально она Мария Даниловна, но с первого дня ее появления на свет Дан наотрез отказался от строгих имен и называет ее либо Марусей, либо Маняшей, либо — когда они оба в ударе — мелкой мафиози.
Маруся настолько копия своего отца, что я, шутки ради, иногда называю его «ксероксом». У нее такие же глаза, такая же широкая улыбка и такие же волосы, которых пока настолько мало, что мы с Даном радуемся каждом миллиметру длины. Я иногда огорчаюсь, что не могу даже заколку ей прицепить, на что Малинин с серьезным видом начинает описывать все преимущества двухстороннего скотча.
Яжемать из меня, к счастью, не получилась.
Дан, одной рукой удерживая нашего колобка, второй пытается перемять вилкой отварные брокколи и кабачки. Маруся в это время размахивает пластиковой ложкой, как дирижерской палочкой.
— Так, Маруся, слушай сюда, — серьезно, но с вибрирующей нежностью говорит Дан, наклоняясь к дочке так близко, что они трутся носами. — Моторное масло марки «Брокколи» почти готово к заправке. Если ты сейчас снова на меня его выплюнешь — я пожалуюсь маме, что ты нарушаешь регламент сервисного обслуживания. Поняла?
Маруся в ответ издает радостный визг, размахивая ложкой и привычно цепляется пальчиками в тяжелую серебряную цепочку у него на шее. Раньше там был крест из гвоздей, теперь — тонкая полоска шлифованного серебра, на одной стороне которого выбита дата нашей свадьбы, а на другой — дата рождения Маруси.
Иногда я так оглушительно счастлива, что приходится зажимать грудь руками, чтобы не выскочило сердце.
Я бы сильно лукавила, если бы сказала, что беременность прошла под радугой и с единорогами. Нет. Я боялась, ловила панические атаки перед каждым УЗИ и после каждого визита к врачу, когда казалось, что он слишком долго и подозрительно пристально изучает результаты моих анализов. Но Дан все время был рядом — шаг в шаг: делал мне базиликовую воду, водил на плавание, отходил на все курсы для будущих родителей без единого пропуска. И стоически терпел мои редкие слезы и глухие ночные тревоги.
Потом были роды. Сложные, затянувшиеся, закончившиеся экстренным кесаревым сечением.
Я помню холодный свет операционной, писк приборов и то, как Дан стоял в стерильном халате у моего изголовья, сжимая мою ладонь в своих согревающих пальцах. Подбадривал, целовал, вытирал лоб.
И когда детский плач, наконец, разрезал тишину операционной, прижался лбом к моему лбу и сказала, что весь мир врет, что чудес не существует. Потому что он только что своими глазами увидел одно из них — самое расчудесное.
Сейчас на моем, когда-то идеальном животе покоится тонкий, аккуратный след от операции — небольшая белесая ниточка шрама. Несколько лет назад я бы переживала из-за этого несовершенства, а сейчас я его просто обожаю, потому что Дан целует его каждый день. Делает это с таким трепетом и любовью, словно этот след — самое дорогое ювелирное украшение на свете. И говорит, что это свидетельство того, как в этот мир пришла наша маленькая «медицинская аномалия».
— А вот нечего на маму пенять, Малинин, — тихо смеюсь, делаю шаг в кухню и ставлю пакет на столешницу.
Дан оборачивается.
На его красивом загорелом лице моментально расцветает мальчишеская улыбка, от которой у меня по-прежнему, как и много лет назад, сладко ухает сердце.