Страница 31 из 65
— Не знаю! — испуганно пискнула Клава. И добавила так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, о чем она говорит: — Уничтожит… Спрячет! Сделает так, чтоб Матвей не узнал!
Никитин посмотрел на Залесского. Тот заискивающе кивал:
— Да, да! Они правы! Она бы… она бы на все пошла, чтобы сохранить комнату! Это же очевидно!
Наконец взгляд следователя остановился на Коркине. Дядя Боря, до этого момента хранивший глубокомысленное молчание, тяжело вздохнул, придавая своему лицу выражение скорбной умудренности. Он медленно поставил стакан на стол, словно взвешивая каждое слово.
— Что тут скажешь, гражданин следователь, — начал он негромко, но так, чтобы его услышал каждый. Голос его был глухим и низким. — Мы тут строим новую жизнь, основанную на честности, на коллективе, на общих целях. А есть люди… люди, которые мыслят по-старому. Для которых личная собственность, свои метры, свои занавесочки — дороже человеческой жизни.
Он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом фронтовика, который многое в жизни повидал.
— Человек, который не живет нашими общими интересами, у которого в душе… гнильца осталась от прошлого, — он выразительно качнул головой в сторону Капитолины, — для такого человека нет ничего святого. Мелкобуржуазный инстинкт, он сильнее совести. Так что… эта госпожа на все была способна. На все, чтобы сохранить осколок своего бывшего мира.
Все. Круг замкнулся. Вся коммуналка дружно, с каким-то остервенелым удовольствием топила Капитолину. Адашевская слушала всех с достоинством, с прямой спиной и непроницаемым лицом. Но когда голос дяди Бори затих, что-то в ней сломалось.
— Мерзавцы, — прошипела она. Тихо, но так, что услышали все. — Трусливые, лживые мерзавцы.
Она вдруг рассмеялась. Страшным, срывающимся, истерическим смехом.
— Я?! Я на все пойду?! А может, мне рассказать, кто тут на что готов, а, Валик? Рассказать про антиквариат, который ты у одиноких старух воруешь, проникая к ним под видом комсомольского работника?
Осокин побледнел.
— А может, — она перевела горящий взгляд на Клаву, — мне рассказать, о чем ты по ночам плачешь в подушку, замаливая свои грехи в отношении Матвея Родионовича?
Клава охнула и закрыла ладонями лицо.
— Или, — ее губы скривились в усмешке, обращенной к Симе, — мне уточнить, на кого променял тебя твой муж?
Сима вспыхнула и отвернулась.
Капитолина стояла посреди кухни, прекрасная в своей ярости и своем отчаянии, и одними только намеками на какие-то мелкие, постыдные тайны, заставляя присутствующих окаменеть от страха перед позором.
— Вы хотите знать, что я сделала, прочитав это письмо? — выкрикнула она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Да, я испугалась! Да, я была готова к тому, что меня лишат последнего. Отберут мою историю, мою память, мое прошлое. Растопчут, смешают с грязью. А меня отправят доживать свой век в одиночестве в какой-нибудь сумасшедший дом. Да, я очень, очень испугалась. Но я не убийца. Ищите убийцу среди себя, шакалы.