Страница 30 из 65
Глава 22
Все маски сорваны
Кухня, сердце и язва коммунальной квартиры, утром гудела, как растревоженный улей. Запахи вчерашнего дыма, дешевого табака и подгоревшей каши казались особенно отвратительными. Отголоски событий минувшей ночи не утихли с рассветом, а, наоборот, забродили и выплеснулись в виде мутной, ядовитой пены взаимных упреков.
— Я повторяю, ты свой чайник сейчас же с плиты убери! — визжала Клава, тыча пальцем в Осокина. — Тут люди завтракать собрались, а не твою спекулянтскую морду разглядывать!
— Пошла ты знаешь куда, активистка! — огрызнулся Валик, недобро щурясь. — Может, мне еще по расписанию в туалет ходить? Не подражай следователю! С нас одного, настоящего хватит.
Сима, стоявшая у окна с чашкой в руках, процедила с ледяным спокойствием:
— А что, Валик, ты боишься следователей? Есть чего бояться?
Кровь ударила Осокину в лицо.
— А тебе, змея шерстяная, какое дело? Думаешь, насобирала сплетен, так теперь всех жалить можно? Стукачка!
Перепалка разгоралась, затягивая в свою воронку всех, кто имел неосторожность появиться на кухне. Забылись приличия, условности, даже страх. Стресс, копившийся годами и достигший пика вчера вечером, требовал выхода. Но крики о чайниках и очередях в уборную были лишь прелюдией.
— Да что вы все о пустяках! — вдруг произнесла Сима, и ее лицо, обычно выражавшее нейтральное безразличие, исказилось от предчувствия сладкой мести. — Никто ведь из вас… никто даже не подумал, а за что, собственно, человека-то сгубили? За что Матвею Родионовичу жизнь сломали? Ведь не только отравой его убили! Его убивать начали еще в тридцать седьмом!
На кухне на мгновение стало тихо. Все посмотрели на Симу.
— Донос… — выдохнул кто-то.
— Вот именно! — подхватила Сима, обводя всех горящим взглядом. — Кто-то же накатал бумажку! На нашего с вами соседа! А теперь все тут сидят, глазами хлопают. А писал-то кто-то из своих! Кто тут жил до войны? А? Трое вас тут было!
Ее палец поочередно указал на замершего у печки Залесского, потом на Капитолину Эдуардовну, которая с каменным лицом курила у окна, и наконец долгим взглядом она посмотрела на Клавдию.
— Стукач кто-то из вас. Больше некому.
В этот момент дверь отворилась, и вошел Никитин. Вчерашний страх перед ним, казалось, испарился. Жители коммуналки были слишком возбуждены, чтобы сбавить обороты. Наоборот, появление следователя подлило масла в огонь.
— А вот и товарищ следователь! — ехидно протянул Осокин. — А мы тут как раз грязное бельишко стираем. Послушайте, гражданин начальник, может, что интересное узнаете! Кто тут у нас Иуда?
Никитин молча прошел к плите, взял турку, насыпал ячменного кофе. Он не смотрел на жильцов, но каждый чувствовал на себе его присутствие. И спокойствие следователя действовало на нервы сильнее любых угроз.
— А что тут разбираться? — вмешалась Сима, и ее голос был тонок и остер, как игла. — Посмотрите на Залесского. Он с тридцать седьмого года тени своей боится. Наверное, совесть мучает, что друга предал, вот и трясется.
Залесский вздрогнул, словно его ударили.
— Я?! Да вы что… Я Матвея знать не знал! Какой он мне друг? Скажете тоже… Враг народа…
— Вот и накатал анонимку на врага народа! — подхватил Осокин, с радостью переключаясь на самую безобидную жертву. — А потом Зубков поехал в лагеря, а ты остался!
— А наша белая кость, ее высочество Капитолина Эдуардовна? — не унималась Сима, переводя взгляд на женщину у окна. — Ей-то Матвей всегда мешал своим пролетарским происхождением. А она просто кипела от лютой ненависти к каждому, кто заселился в ее дворянское гнездышко. Может, думала, при помощи доносов потихоньку от пролетариата избавиться, очистить, так сказать, родные пенаты?
Капитолина медленно повернула голову. В ее глазах уже не было того ночного страха, только смертельная, ледяная ярость. Но она промолчала.
Никитин поставил турку на огонь. Шипение воды, горьковатый запах жженого ячменя хлынули словно из какого-то другого, нормального мира.
Когда первая пенка поднялась, он снял турку и, не поворачиваясь, произнес в оглушительной тишине:
— А у меня для вас радостная новость. Месяц назад вышло постановление правительства о полной реабилитации Зубкова Матвея Родионовича.
Его слова произвели такой же эффект, как если бы посреди кухни с грохотом разбилась дорогая хрустальная ваза. Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно вскрикнул. Все вздрогнули.
— Как… реабилитации? — первым опомнился Залесский.
— Это что значит? — нахмурился Коркин. — Значит, он… не виновен? Зря сидел? Разве такое может быть?
— Я всегда это чувствовал! — пробормотал Залесский, прижимая руки к груди. — Я верил… Он был святым человеком… Я всегда в него верил…
Никитин медленно разлил кофе в две чашки.
— Да, — сказал он наконец, повернувшись к соседям. Лицо его было спокойным, сосредоточенным, словно Никитин был сейчас озабочен лишь тем, чтобы не расплескать кофе. — Он был не виновен. И кто-то из вас знал об этом постановлении. Но очень не хотел, чтобы о нем узнал сам Зубков.
Он сделал глоток.
— Потому что реабилитация — это не просто снятие обвинений. Это льготы. Компенсации. И возврат незаконно конфискованного имущества. Например, комнаты. И кто-то из вас, — Никитин обвел всех присутствующих взглядом, — подкинул письмо с постановлением Капитолине Эдуардовне.
Все взгляды устремились на Капитолину.
— Почему ей? — продолжал Никитин тем же мягким, почти равнодушным голосом. — Потому что для нее возвращение Зубкова и его прав было прямой угрозой. Угрозой ее дальнейшей жизни здесь, в центре Москвы. В своей старой квартире. В привычных условиях. И тот, кто подкинул ей это письмо, был уверен, что Капитолина Эдуардовна…
Он сделал паузу, от которой зазвенело в ушах.
— Что? — спросил он, глядя прямо в глаза Осокину. — Что она сделает, получив такую бумагу? Подскажите.
Валик растерялся, но быстро нашелся.
— Ну… избавится от него! — брякнул он.
— От кого «от него»? — уточнил Никитин. — От письма или от Зубкова?
Осокин нервно рассмеялся, пряча глаза.
Никитин перевел взгляд на Симу.
— Вы как думаете? Что она сделает?
— Примет меры, — холодно ответила Сима, не отводя глаз. — Чтобы обезопасить свое будущее.
Взгляд Никитина остановился на Клаве.
— А вы?