Страница 37 из 58
— Это экспериментальный антидот. Он свяжет изотопы в крови и заблокирует лучевую тошноту. Одной ампулы хватит, чтобы ты смог уйти отсюда на своих ногах. Но для полного вывода радионуклидов нужен курс. Хочешь жить дальше — ты знаешь, что нужно делать.
Он сорвал колпачок, пробил мембрану и всадил иглу прямо через мокрую ткань штанов в бедро, выдавив спасительный протектор. Затем поднялся на ноги. Его пошатывало, но препарат уже начал действовать, купируя приступы тошноты и проясняя сознание.
Я встал навстречу. Протянул руку. Романчук посмотрел на нее секунду, а затем крепко, по-мужски ответил на рукопожатие.
Я подошел к окну бытовки и распахнул его настежь. Внутрь мгновенно ворвался запах мокрой хвои и ледяного дождя.
Петро коротко кивнул мне, накинул на плечи свой рюкзак, в котором уже не было никаких секретов, и бесшумно, как тень, выскользнул в темноту ночного Урала.
Я закрыл раму и задвинул шпингалет. Остался один в пустой, прокуренной комнате. Обогреватель всё так же сухо трещал в углу. Я подошел к столу, забрал свинцовые ампулы и опустился на табурет. Накатил дикий, выматывающий отходняк.
Только что, здесь, в этой грязной бытовке, я в очередной раз грубейшим образом нарушил все мыслимые и немыслимые инструкции и приказы Комитета государственной безопасности. Я отпустил кадрового вражеского шпиона с территории сверхсекретного объекта. Я вновь взял на себя единоличное решение за судьбу своей Родины.
А что, если я ошибся? Что, если весь его внутренний надлом, все эти записи в дневнике и исповедь здесь, за столом — лишь гениальная актерская игра загнанного в угол зверя, желающего выжить любой ценой? Что, если он сейчас доберется до санатория, выйдет на экстренную связь с резидентурой и запросит эвакуацию, прихватив с собой знания о «Кедре-14»?
Я вспомнил ошибку с Нудельманом. Тогда я тоже поверил в человека. Поверил в его слабость, в его привязанности, просчитал его, как мне казалось, досконально. И ошибся. Цена той ошибки оказалась слишком высока.
Я достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, жадно втягивая едкий дым. Пальцы слегка дрожали. Я сделал свою ставку в этой игре. Вложил в нее всё, что у меня было — свой опыт, свое знание будущего, свою интуицию.
Гений я или глупец, подписавший себе приговор?
Я посмотрел в темное, залитое дождем стекло, в котором отражалось мое усталое лицо.
Не знаю. Время покажет.
Гостиница спала глухим сном предрассветных часов. Я прошел по тускло освещенному коридору, оставляя на ковровой дорожке влажные следы от промокших насквозь ботинок. От меня несло озоном, мокрой хвоей, радиоактивной грязью и тем запредельным нервным истощением, которое наступает только после игры со смертью.
Я остановился у номера 412. Коротко, условным стуком ударил в дверь. Два раза, пауза, еще один. За дверью не раздалось ни звука, но я знал, что Серов уже проснулся. Такие люди, как он, просыпаются до того, как открывают глаза. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно на ширину плеча.
Подполковник стоял на пороге в брюках и наброшенной на плечи рубашке. Увидев меня, сон с лица Серова слетел мгновенно. В его глазах отразилось глубочайшее, неподдельное недоумение. По всем утвержденным графикам и планам операции, прямо сейчас я должен был лежать под проливным дождем в засаде у периметра «Кедра-14», ожидая выхода американского шпиона.
— Витя? — Серов отступил на шаг, пропуская меня в номер. — Ты почему не на объекте? Что случилось? Провал?
Я молча прошел в комнату, стараясь не капать грязной водой на паркет, стянул с себя насквозь промокшую штормовку и бросил ее на спинку казенного стула. В номере было тепло, пахло крепким табаком и вчерашним кофе.
— Провала нет, — хрипло ответил я, опускаясь в кресло.
Сил стоять почти не осталось.
— Но план рухнул. Романчук форсировал события. Он пришел к Дмитрию сегодня ночью и погнал его к периметру.
Серов мгновенно подобрался. Он подошел к столу, налил из графина полный стакан воды и молча протянул мне.
— Захват? — коротко спросил подполковник, садясь напротив и впиваясь в меня цепким взглядом. — Где Альфа? Где американец?
Я выпил воду залпом. Ледяная влага немного прояснила мысли.
— «Альфу» я отправил на базу. Сказал, что таково особое распоряжение руководства. А Романчук… — я сделал паузу, глядя прямо в уставшие глаза старого друга. — Я его отпустил, Юра. Он ушел в лес своими ногами.
Если бы я сейчас сказал, что лично взорвал реактор БН-800, эффект был бы примерно таким же. В номере повисла такая глухая пауза, что стало слышно, как тикают механические часы на запястье Серова.
Подполковник не вскочил, не начал кричать и не потянулся к телефону. Он был профессионалом высшей пробы. Контрразведчиком, который знал, что в нашем деле черное и белое встречаются крайне редко, а самые безумные решения иногда оказываются единственно верными.
— Отпустил, — медленно, пробуя слово на вкус, повторил Серов.
Он достал сигарету, прикурил, выпустил струю дыма в потолок.
— Кадрового офицера РУМО. Взятого с поличным у ядерного объекта. Виктор, ты понимаешь, что это трибунал? Причем для нас обоих.
— Понимаю.
Я подался вперед и начал говорить. Рублеными, сухими фразами я выложил ему всё. Рассказал про невероятное чутье и звериную хватку простого уральского мужика Димы, который запер элитного диверсанта в фонящем подвале. Рассказал про шмон рюкзака Романчука, парики и грим.
И, наконец, рассказал про дневник. Про исповедь человека, задыхающегося в своей собственной системе координат. Про его восхищение суровой правдой нашей тайги и искреннюю, глубинную тоску по настоящей жизни.
— Когда он пришел в себя, я посадил его на жесткий фармакологический поводок. Вколол ему ударную дозу хелаторов и противорвотного, чтобы он не загнулся прямо в лесу, и убедил, что без нашего полного курса терапии он сгниет заживо. Играл на грани фола, а потом добил цитатами из его же дневника. И он сломался. Он сам вернул мне контейнеры и попросил дезу, Юра. Верю, что его удалось завербовать. Теперь у нас есть идейный, мотивированный крот в самом сердце американской военной разведки.