Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 18 из 58

Мы сидели за угловым столиком, накрытым жесткой, накрахмаленной скатертью. Между нами стоял уже второй запотевший графин водки. Питер пил не по-американски. Он не цедил алкоголь через губу, разбавляя его льдом. Он пил по-нашему — опрокидывая стопку в горло, резко и жестко, словно гася внутри какой-то пожар.

И под воздействием этого алкоголя безупречный офицер военной разведки Питер Романчук начал таять, обнажая свой истинный, спрятанный под дорогой оболочкой каркас. Он превращался в Петро.

Его фирменная, приклеенная к лицу американская улыбка — этот обязательный атрибут успешного гражданина свободного мира — сползла. Лицо отяжелело, черты заострились, а в серых глазах появилась та самая глухая, беспросветная славянская тоска, которую невозможно подделать ни в одной разведшколе мира.

— Ты не понимаешь, Витя, — его голос стал глуше, мелодика речи неуловимо изменилась. — Вы здесь живете бедно, серо, в очередях стоите. Но вы — живые. У вас кровь горячая. А там… Там всё из пластика. Улыбки из пластика, отношения из пластика. Общество дантистов и адвокатов. Там не с кем просто сесть и вот так, до дна, поговорить. Чтобы душу вывернуть.

Он крутил в пальцах пустую рюмку, глядя куда-то сквозь меня.

Я работал с ледяной, математической точностью, перебирая версии. Что это? Блестящая оперативная игра? Подстраивается под меня, использует классическую технику отзеркаливания и «разговора по душам», чтобы вызвать эмпатию и втереться в доверие? РУМО учит мимикрировать под любую среду. Я взял эту исповедь на карандаш. Нужно было проверить его рефлексы. Слова можно контролировать, спинной мозг — нет.

Я молча наполнил наши рюмки до краев.

— За то, чтобы всегда оставаться человеком, — коротко произнес я, поднимая стекло.

— Давай.

Питер чокнулся со мной. Он резко выдохнул воздух в сторону — характерным, рубленым движением, чтобы не обжечь гортань спиртовыми парами. Опрокинул водку в рот. А затем сделал то, что окончательно расставило всё по местам.

Он не потянулся к вилке с маринованным грибом или куску селедки. Его рука на автомате, повинуясь глубочайшему, вбитому в подкорку генетическому коду, взяла с тарелки кусок черного бородинского хлеба. Романчук уткнулся в него носом, глубоко, с закрытыми глазами вдыхая густой, кисловатый запах дрожжей и ржаной муки, и только после этого откусил половину.

Череп мысленно поставил жирную галочку. Это память поколений. Это послевоенное детство в лагерях для перемещенных лиц, где запах настоящего черного хлеба был запахом жизни. Передо мной сидел не американец. Передо мной сидел наш человек, надевший чужую форму и давший присягу чужому флагу. И это делало его опаснее в десять раз.

В этот момент в другом конце зала, у самых колонок, грохнул смех и звон разбитого стекла.

Я повернул голову. За сдвинутыми столами гуляла шумная компания. В центре, вальяжно откинувшись на спинку стула и обнимая за талию какую-то ярко накрашенную девицу, сидел Дмитрий. Мой сталкер. На нем была все та же выцветшая песчаная «мабута», грудь распахнута, на столе перед ним батарея бутылок и небрежно брошенная пачка крупных купюр. Он играл свою роль загулявшего солдата удачи идеально.

Питер тоже перевел взгляд на шумный стол. Его брови слегка сошлись на переносице.

— Местный колорит? — усмехнулся он, кивая в сторону Дмитрия. — Бандиты?

Я как бы невзначай усмехнулся, подливая нам еще по чуть-чуть. Пришло время вкидывать наживку.

— Хуже. Местная головная боль. Сталкеры. Стругацких читал? «Пикник на обочине»?

— Слышал, — Питер чуть подобрался, хотя его поза оставалась расслабленной.

— Вот эти идиоты начитались, — я пренебрежительно махнул рукой в сторону Дмитрия. — Лезут в закрытые зоны, за периметр. Туда, куда их не просят. У нас тут хватает промышленных могильников, старых полигонов, отвалов. Ищут какой-то радиоактивный хлам, фонящие куски металла, оплавленную породу. Думают, что это артефакты. Тащат всё это дерьмо в город, продают подпольным коллекционерам за бешеные деньги. Романтика, мать их.

Я отпил из стакана с минералкой и краем глаза посмотрел на американца.

Питер Романчук сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на стол Дмитрия. На его лице всё еще блуждала пьяная, сентиментальная улыбка, но глаза… Глаза протрезвели мгновенно. В них исчезла влага ностальгии. Это был взгляд хищника, который увидел брешь в заборе. На долю секунды зрачки американца сузились, словно диафрагма объектива, намертво фиксируя лицо Димы, его одежду и тех, кто с ним сидит.

Клюнул. Заглотил по самые жабры. Он искал неформальный выход на зону аварии — и я ему его дал.

— Дикий край, — Питер отвернулся от чужого стола и поднял свою рюмку, снова натягивая маску захмелевшего собеседника. — Давайте выпьем, Виктор. За порядок.

Из ресторана мы вышли далеко за полночь. Уральский дождь сменился колючим, мелким снегом. Такси — дребезжащая «Волга» с шашечками — довезло нас до главных ворот санатория.

Мы молча прошли через вахту и поднялись на третий этаж, к номеру Питера.

— Зайдешь? — Романчук остановился у своей двери, позвякивая ключами.

В его голосе не было и следа ресторанной меланхолии.

— У меня есть бутылка отличного бурбона. Настоящего, из Кентукки. Проведем сравнительный анализ с вашей водкой.

В голове мгновенно всплыл ледяной голос Батурина: «Никакой самодеятельности! Шаг влево — расстрел». И жесткие инструкции полковника Зуева из Москвы. Моя задача на сегодня была выполнена — наживка вброшена, контакт установлен. Дальше нужно было уходить.

Но мой внутренний Череп, въевшийся в кровь оперативный инстинкт, требовал обратного. Отказываться сейчас — значит разрушить ту хрупкую, пьяную связь, которую мы выстроили в ресторане. Разведка не работает по графику с девяти до шести.

— Сравнительный анализ — дело научное, — я усмехнулся. — Наливай.

Мы зашли в номер. Обычный люкс советского санатория. Никаких следов секретной аппаратуры на виду, вещи аккуратно сложены.

Питер подошел к тумбочке, даже не сняв куртку. Достал из своего знаменитого армейского рюкзака пузатую бутылку «Мейкерс Марк» и поставил на стол два гостиничных стакана.

— Закуски нормальной нет, — он развел руками. — Только фрукты, которые администрация заботливо оставляет на подносе.

Он взял крупное зеленое яблоко, пошарил в тумбочке и извлек небольшой складной нож. Раскрыл лезвие с негромким щелчком.