Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 59

Зачем мне это? У меня через неделю вылет на Урал. На шее висит ядерный реактор, американский софт и возможный предатель Волков. Если в этом подвале мне сломают ребра или я попаду под милицейскую облаву, Зуев сорвет с меня погоны.

— А если раскроют? — спросил я. — Если поймут, что я из Конторы?

— Не поймут, — усмехнулся Стас. — Ты слишком похож на физика. Главное — не умничай там. Работай проще.

— Когда?

— В субботу. Там у них «день открытых дверей» для своих.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие, но уже не дрожащие после тренировки.

— Я согласен.

Стас хлопнул меня по плечу.

— Добро. Только учти, Витя. Там бьют по-настоящему.

— Знаю, я тоже.

В субботу Москва была серой и сырой, словно город пытались отстирать хозяйственным мылом, но забыли прополоскать. Я вышел из метро «Таганская» и, сверяясь с нарисованной от руки схемой Стаса, нырнул в лабиринт проходных дворов.

Мой камуфляж был безупречен. Потертый вельветовый пиджак, растянутый свитер под горло, роговые очки, которые я специально протер пальцем, чтобы оставить жирный развод, и томик Стругацких в кармане.

Виктор Ланцев. Аспирант Вычислительного Центра Академии Наук. Интеллигент, начитавшийся «Техники — молодежи» про таинственные восточные единоборства и решивший, что Путь Воина — это то, чего не хватает его пресной жизни.

Нужный двор я нашел по запаху. Пахло угольной пылью и жареной рыбой. В углу, за ржавыми гаражами, темнела железная дверь без ручки и номера. Только мелом нарисован маленький круг с точкой посередине.

Я постучал.

Три раза. Пауза. Два раза.

Лязгнул засов. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и на меня пахнуло спертым теплом.

— Чего надо? — прохрипел голос из темноты.

— Я от «Дракона», — сказал я, поправляя очки (жест ботаника). — Он сказал, здесь Дух укрепляют.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

— Заходи. Разувайся у порога.

Я шагнул внутрь и сразу оказался в другом мире. Это было бывшее бомбоубежище или котельная. Низкие своды, трубы под потолком, обмотанные стекловатой. Стены были плотно завешаны старыми ватными матрасами и коврами — чтобы глушить звуки ударов и крики. Снаружи, во дворе, должна была быть тишина. Статья 219.1 Уголовного кодекса не дремала.

В нос ударил густой, почти осязаемый коктейль запахов: застарелый мужской пот и — неожиданно резко — сладковатый аромат индийских благовоний. Сандал. Его жгли, чтобы перебить вонь немытых тел и сырости.

В центре зала, на полу, покрытом брезентом, поверх которого были насыпаны опилки (самодельное татами!), разминались и тянулись человек пятнадцать. Все в белом.

Кимоно были самостроком. Кто-то сшил куртку из плотных вафельных полотенец, кто-то перекроил больничные простыни. Пояса были крашеными: от грязно-белых до синих и коричневых.

На дальней стене, как икона в красном углу, висел черно-белый портрет азиата с суровым лицом — Гичина Фунакоши. Рядом, приклеенный скотчем, красовался вырванный из журнала постер Брюса Ли с кровавыми царапинами на груди. Под ними, на низком столике, лежала катана. Я пригляделся: рессора от «Волги», обмотанная изолентой, но в полумраке она блестела как настоящая сталь.

— Новенький? — ко мне подошел человек в черном кимоно.

Настоящем. Плотном, хлопковом, явно привезенном из-за «речки» или купленном у моряков за бешеные деньги. Черный пояс был затерт до белизны на узле.

Это был Сэнсэй.

Лет сорок, лицо жесткое, скуластое. Глаза фанатика, смешанные с цепким прищуром уголовника.

— Виктор, — представился я. — Аспирант.

— «Хан», — коротко бросил он. — «Дракон» говорил про тебя. Сказал, ты ищешь Путь.

Он окинул меня взглядом, задержавшись на очках и тонких запястьях. Усмехнулся.

— Путь у нас тернистый, аспирант. Тут не институт. Тут бьют.

— Я готов, — я постарался, чтобы голос дрогнул, но не сильно.

— В раздевалку. Возьми там на гвозде тряпки. Вставай в строй.

Через пять минут я стоял в заднем ряду, одетый в жесткую, пахнущую хлоркой куртку из простыни, которая была мне велика.

«Хан» вышел на середину.

— Йой! — рявкнул он. (Внимание!)

Шеренга замерла.

— Сэйдза! (Сесть на колени!)

Мы опустились на жесткий пол.

— Мокусо! (Медитация!)

Я закрыл глаза. Вокруг меня пятнадцать мужчин в подвале в центре Москвы изображали самураев. Это могло бы показаться смешным, если бы не исходящая от них энергия агрессии. Здесь не играли. Здесь верили.

— Ямэ! — «Хан» хлопнул в ладоши. — Встать! Кихон! Техника на месте!

Началась тренировка.

В отличие от секций «Динамо», здесь не было русской речи. «Хан» отдавал команды только по-японски, коверкая слова на советский манер, с грубым рычанием.

— Хидари дзэнкуцу-дати! Гедан-барай! (Левая стойка, нижний блок!)

— Ич!

Мы сделали выпад.

— Ни!

Удар.

— Сан!

Блок.

Темп нарастал. Воздух в подвале быстро стал тяжелым, влажным.

— Си! Го! Рок! — орал «Хан», прохаживаясь вдоль строя с бамбуковой палкой в руках.

Если у кого-то опускалась рука или дрожала нога, он бил палкой. Коротко, хлестко. Не в наказание, а «для концентрации».

— Киай! — ревела шеренга на десятом счете.

Звук глушился матрасами, но барабанные перепонки вибрировали.

Я работал честно. Мое тело, привыкшее к рукопашной пахоте, держало нагрузку. Но я старался делать ошибки. Чуть выше локоть. Чуть шире стойка. Я должен был быть старательным новичком, а не мастером-нелегалом.

— Кумитэ! — скомандовал «Хан» через час, когда пот уже лил с нас ручьями. — Спарринги!

Он ткнул в меня пальцем.

— Аспирант. Выходи.

Моим противником стал парень с бычьей шеей и татуировкой «СЕВЕР» на пальцах.

— Лёха, проверь его. Только не убей.

— Хаджиме!

Лёха пошел на меня как бульдозер. Никакой восточной хитрости — просто махи руками-кувалдами. Я пропустил удар в плечо. Больно. Упал на опилки.

— Вставай! — крикнул «Хан».

Я встал.

Снова атака. Я закрылся блоком, но Лёха пробил защиту, зацепив меня по ребрам. Дыхание сбилось. Я увидел, как он открылся для прямого удара в горло. Один тычок — и он захрипит.

Нельзя.

Я пересилил рефлекс Черепа. Вместо смертельного удара я сделал неуклюжий, но плотный маваши (круговой удар ногой) ему в корпус. Удар получился тяжелым, «костяным». Лёха охнул и припал на ногу.

Он разозлился, зарычал и бросился на меня, готовый снести голову.

— Ямэ! — голос «Хана» хлестнул как кнут.