Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 71

Глава 8

Я вошла в бальный зал, и тишина обрушилась на меня, как вода.

Зал был пуст. Утренний свет сочился сквозь высокие витражные окна, разбиваясь на цветные пятна на полированном полу. Рояль стоял на возвышении в дальнем конце, накрытый чехлом из тёмно-красного бархата. В воздухе пахло воском и старой древесиной — запах, который уже начинал казаться мне родным.

Я подошла к роялю и сняла чехол. Клавиши блестели в свете. Я провела по ним пальцами, чувствуя их прохладную гладкость. Это был «Стейнвей» — старый, ручной работы, с инкрустацией из перламутра на крышке. Такой инструмент стоил целое состояние. Я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло: этот рояль видел больше музыки, чем я сыграю за всю свою жизнь.

Я села на вращающийся стул и положила руки на клавиши. Пальцы слегка дрожали. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. Дышать ровно. Не думать о Лере, о её словах, о её глазах, полных жёлтого огня. Не думать о том, что за мной могут следить.

Но я не могла не думать о нём.

Я начала играть. Не Шопена, не Бетховена — я решила, что сегодня сыграю то, что идёт изнутри. Медленная, тягучая мелодия, которую я сочинила сама год назад, в те ночи, когда не могла уснуть. Она была грустной, но в ней чувствовалась надежда — тихая, едва слышная, как свет в конце тоннеля.

Звук разлился по залу, заполняя каждый угол. Я слышала, как он резонирует с деревянным полом, с каменными стенами, с высокими сводами, и вдруг мне показалось, что зал оживает. Он дышал вместе со мной. Он слушал.

Я играла, и постепенно страх уходил, заменяясь чем-то другим. Энергией. Чувством, которое я не могла назвать. Мои пальцы двигались сами собой, и я позволяла им вести меня туда, куда они хотели. Музыка была моей стихией — единственным местом, где я не чувствовала себя чужой.

Прошло, наверное, минут двадцать. Я почти забыла, где нахожусь. Но вдруг я почувствовала это — взгляд.

Он был тяжёлым, как давление воды на глубине. Я не сразу поняла, что происходит. Просто воздух изменился. Стал плотнее. И в этом воздухе появился запах — тот самый, который я узнала с первого дня. Запах старой земли, мокрой шерсти и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Запах альфы.

Я не обернулась. Я продолжала играть, но теперь каждый мой палец дрожал. Я знала, что он здесь. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы: волосы на затылке встают дыбом, и сердце начинает биться быстрее.

Я доиграла мелодию до конца и отпустила клавиши. Звук затих, и в зале повисла звенящая тишина.

Я медленно повернулась.

Он стоял у входа, прислонившись к косяку, сложив руки на груди. Сегодня на нём была простая белая рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья со старой татуировкой в виде волчьей лапы. Его седые волосы были немного влажными — видимо, он только что вышел из душа. Он смотрел на меня, и в его серых глазах не было ни холода, ни равнодушия. Только внимание — тяжёлое, пронзительное, как луч прожектора.

Я не знала, сколько времени он стоял там. Может быть, минуту. Может быть, все двадцать минут.

Он медленно оттолкнулся от косяка и шагнул в зал. Его шаги были бесшумными — он ступал на носки, как хищник. Он подошёл к роялю и остановился в двух шагах от меня, глядя сверху вниз.

— Это твоя музыка? — спросил он. Голос был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой. Он звучал так, что казалось, вибрирует в груди.

Я сглотнула и кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Она грустная, — сказал он. — Но в ней есть свет.

Я не ожидала, что он скажет это. Я не ожидала, что он вообще заговорит со мной. Я думала, что он будет стоять в тени, наблюдать, а потом просто уйти. Но он стоял здесь, говорил со мной, и его глаза смотрели на меня так, будто он видел что-то, чего не видели другие.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он наклонился, опёрся руками о край рояля, и я увидела его лицо вблизи. Острые скулы, линия челюсти, небольшая щетина на подбородке. От него пахло мылом и дымом, и этот запах кружил голову.

— Ты не похожа на других, Инга, — сказал он, и я вздрогнула, услышав своё имя из его уст. — Ты играешь не как наёмная музыкантша. Ты играешь так, будто это твоя жизнь.

— Так и есть, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно. И в этой улыбке было что-то тёплое, что я не ожидала увидеть на его каменном лице.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра музыкальный вечер. Ты будешь играть главную партию. Я хочу услышать что-то, что заставит меня забыть об этих невестах.

Он выпрямился, и я поняла, что он уходит. Но на пороге он обернулся и добавил:

— Ты в безопасности, пока играешь для меня. Не забывай об этом.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким стуком.

Я сидела за роялем, чувствуя, как дрожат мои колени. Моё сердце билось так громко, что я слышала его в ушах. Я провела рукой по клавишам — они казались тёплыми, как будто я впитала тепло его взгляда.

Он назвал меня по имени. Он сказал, что я в безопасности. И он сказал, что хочет услышать что-то особенное.

Я не знала, что это значит. Я не знала, что будет завтра. Но я знала одно: я больше не хочу уезжать отсюда.

Я поднялась со стула и подошла к окну. Сад за окном купался в солнечных лучах. Невесты гуляли по аллеям, их смех доносился до меня, как эхо чужой жизни. Но я смотрела в сторону западного крыла — туда, где жил он.

— Завтра, — прошептала я. — Я сыграю так, что ты запомнишь меня навсегда.

Я сжала медальон в ладони и почувствовала, как внутри меня просыпается зверь. Он уже не спал. Он ждал.

Я не знала, чем обернётся эта игра. Но я знала, что больше не буду прятаться.