Страница 12 из 156
Николая звали даже судить соревнования. Ученикам раздавали задачи, они их решали, а потом судьи определяли, чье решение элегантнее. Николай Дуров рисовал что-то на бумаге и не принимал участия в обсуждениях, а когда спрашивали его мнение, часто показывал лист с решением задачи или просто рассказывал, как правильно было бы с ней разделаться. Коллегия произносила что-то вроде «Что ж ты молчал» и меняла свои вердикты.
Николай прославился как совершенно погруженный в свою страсть человек, чрезвычайно далекий от суетных стремлений. Когда ему доводилось выступать на публике, он, покачиваясь с ноги на ногу и глядя в потолок, кратко обрисовывал смысл своих изысканий и спешил подойти к доске, где чувствовал себя увереннее, когда писал формулы.
Его брат Павел по своему типу находился где-то между нёрдами и активными умниками, а может, и сбоку. Как-то раз он прочел в эссе Пола Грэма «Почему нёрды непопулярны», что умники не хотят быть самыми красивыми или успешными в понимании большинства (хотя глупо думать, что это их не волнует) – они хотят быть
самыми умными
.
Нельзя утверждать, что Павел свирепо завидовал старшему брату, но конкуренция явно его подстегивала. Он тоже записался в кружок программирования и летом съездил в лагерь на Зеркальном. Там его попросили прочесть лекцию о языке программирования Pascal. Он вышел перед несколькими десятками незнакомцев, обвел аудиторию рассеянным взглядом и, запинаясь, начал вещать. Прошло несколько минут, и, почувствовав, что его слушают, заговорил увереннее и после лекции свободно отвечал на вопросы.
Он превращался из худого мальчика, согнувшегося над партой, в чуть более общительного, но по-прежнему отстраненного подростка. Вот его портрет со слов одноклассников: «всегда находил способ быть отдельным», «некомандный человек», «никогда не был органичен», «внутри него шла работа, которая наружу не прорывалась».
Дурова захватывала идея эффективности: как успевать на отлично сразу по нескольким предметам. Это было продолжение вызова кастанедовско-хилловской максимы «человек может все». Дуров сконцентрировался на учебе, и даже программирование, которое затягивало его все сильнее, отошло на второй план.
Из всего класса на серебряную медаль тянули двоих: его и Аню Бертову. Впрочем, они, как и большинство учеников, обращались друг к другу без всяких «Ань» – только на «вы» и по отчеству. Это были интеллигентные дети, инфильтрованные чувством избранности: «Здравствуйте, Павел Валерьевич». – «Добрый вечер, Анна Дмитриевна».
После уроков с ними занимался Гриз. Закончив тесты, они шли домой и болтали на этические темы. Дуров утверждал, что ежели кто беден, то потому, что ленив и не способен поднять свой зад для великих свершений. Бертова приводила в пример своих родителей, астрономов, которые вели себя отнюдь не пассивно, но жили не в роскоши.
Так они спорили до июня, пока не получили по серебряной медали. Бертова, как воплощенная педагогическая идея о человеке Ренессанса, готовилась на матмех, но внезапно передумала и без усилий прошла на японскую филологию.
Дуров перестал сторониться самодеятельности. Если на снимке восьмого класса (день рождения у Бертовой) он единственный намеренно и гордо смотрит мимо камеры вдаль, то перед выпуском, как заметила одна из звезд класса, «с ним уже можно было общаться». Он написал пьесу для утренника по мотивам программы «Кто хочет стать миллионером?» и сыграл в ней роль саркастичного шоумена.
Ощущение того, что классы и их обитатели вечно гонимы, не сплачивало его ни с кем, когда речь касалась зависимости его воли от коллектива. Перед выпуском всех снимали для фотоальбома, и староста подошел к Дурову насчет участия в съемке.
– Какой альбом? – спросил Дуров.
– Ну, вот такой, где мы все.
– А почему именно так будут снимать?
– Ну, вот так договорились.
– Нет, я не буду.
– Ты что, с ума сошел?
– Не буду, и все! – заорал Дуров, недовольный, что его ставят перед фактом. – Бараны вы этакие, я не хочу, как вы, всем стадом стоять!
В выпускном альбоме его физиономии просто не было.
Последней ночью они гуляли по набережным Петроградской стороны, а под утро явились на квартиру к Гризу, где пили чай и по традиции рассказывали, кто кем видит себя в будущем. Диевский задвинул про математику, Паперно – про лингвистику, Русин мечтал о кораблестроении. Все поcтебались над айкидисткой Бертовой.
Когда Дурова спросили, кем себя видит в будущем, он прервал молчание и сказал, улыбаясь: «Тотемом». Его желания, страсти, умения сложились в одну формулу. Все неинтересное и ненужное отсеялось.
Он повторил то, что окружающие расценили как шутку, не подозревая, что прозвучавшая фраза определит все, что произойдет в его жизни дальше: «Я хочу стать интернет-тотемом».
Глава 2
Архитектор
Очередь извивалась от «Капитанского мостика» по лестнице через коридор «Школы» с ее досками объявлений, завешанными подрагивающими от сквозняков листами («Студенческая карта ISIC», «Семинар по финно-угорским диалектам переносится», «Двоечников, не сдавших хвосты до пятницы, повесят в деканате»), и тянулась до дверей аудитории № 215. Здесь толкались, делая вид, что с иронией относятся к обстоятельствам, студентки филфака и востфака, которые пожелали участвовать в авантюре. Приклеенная к стене афиша звала на «студенческий конкурс эстетики и дизайна "Олимп"». Внизу стояли логотипы спонсоров:
Elle,
Mary Kay, Motivi.
Время от времени дверь выпускала отстрелявшихся, и к ним подбегали из очереди:
– Что там? Пели-танцевали?
– Да нет, просто говорили.
– Говорили?
– Ну да, говорили. Как собеседование.
– А кто они, симпатичные?
– Ну такие, вполне, хи-хи. Дали визитку, смотрите…
Толпа рассматривала черные карточки, напоминавшие те, что имели хождение в гарвардском студенческом клубе. На одной было напечатано Durov.com Club – Ilya Perekopsky, Vice President. На другой – собственно Pavel Durov, President.
Те, о ком сплетничала очередь, уже еле ворочали языком, поскольку скулы сводило от болтовни. Они сидели за партой. Первый – короткостриженый шатен в поблескивающих оправой очках. Второй – бледный брюнет в черном, волосы на прямой пробор и, кажется, близорукий. Солировал он.