Страница 11 из 156
Когда Славу Мирилашвили отдавали в это заведение, педагоги еще как-то выкручивались с арендой, но, после того как их выгнали из Дома культуры с «пляшущими алкоголиками», его отец Михаил Мирилашвили фактически спас учителей, взявшись помочь им с арендой нового помещения. Впрочем, союз педагогов и хозяина «одноруких бандитов», чей офис квартировал в особняке с бронированными дверями, просуществовал недолго.
•••
Это был ночной звонок, и Медников быстро схватил трубку. Человек, отвечавший за безопасность семьи Мирилашвили, извинился за беспокойство, но дальше говорил исключительно настойчиво. Шефа обвиняют в похищении людей, Славу срочно эвакуируют в Израиль. Надо как можно быстрее передать его личное дело и медкарту.
Дождавшись утра, Медников приехал в школу, забежал в свой кабинет, откопал в сейфе нужные бумаги и выдал их прибывшим посланцам. Слава улетел в Израиль, после чего они с Дуровым не виделись семь лет.
Тем временем классам при Академической гимназии продолжали «делать биографию». Их хотели приручить и предложили новый дом: мол, выселяйте ПТУ у Смоленского кладбища и забирайте помещение. Полторы сотни учеников и их родители давно чувствовали себя диссидентами и знали, что подмоги ждать неоткуда. Они вскрыли замки и вывезли станки. Но когда Медникову дали подписать новый устав школы, он обнаружил, что в документе указан другой адрес. Власти оказались хитрее диссидентов: выгнали пэтэушников их руками и теперь хотели забрать отбитый дом для университета. Классы подняли бунт, и школу закрыла санэпидемстанция.
Когда мы с Медниковым, предварительно условившись, встретились на Черной речке, первым делом он протянул мне книжку о классах – с фольклором, славословиями и статьями, рассказывающими, зачем обществу нужны люди Ренессанса. Половина песен, которые сочинили ученики, была о том, как среди урока в класс вламываются пожарные, санитары и другие «слуги народа».
Октябрьским утром приехавшие со всего города бунтовщики уперлись в замки на дверях. У многих учителей в классах остались личные вещи.
Гриз смог войти в здание лишь в январе. В одной из комнат были цветы и аквариум, когда-то принесенные учениками. Отперев комнату, директор увидел сухие стебли и глыбы льда с застывшими кусками рваных оранжевых лент. Присмотревшись, он понял, что это замерзшие рыбы.
Классы приказали размазать по соседним учреждениям, но диссиденты скандалили громко и умело, собрали митинг у Мариинского дворца. Город обратил внимание, что из-за склок дети пропускают занятия, и решил вернуть классы гимназии: пусть доучиваются уже созданные параллели, но новые набирать нельзя.
В новом здании впервые появился компьютерный класс, и начались приключения, связанные с дуровскими штучками. Павел как раз учился программировать и однажды утром завесил экраны всех компьютеров портретом учителя Михаила Бараза с надписью «Must die». Начались догонялки: учитель закрывал ученику доступ к сети, а тот раз за разом взламывал пароли.
Дуров так надоел Баразу, что тот поручил ему написать игру – проект на несколько месяцев. Две недели информатик отдыхал, но отпуск кончился внезапно: явился Дуров с готовой игрой, написанной в программе Flash.
У Павла был свой раздражитель и соперник. Брат Николай попал в систему тех математических кружков, в которых вырос Григорий Перельман, лауреат премии Филдса, отказавшийся от приза в миллион долларов, а также другие топологи и геометры.
Николая вычислил на городской олимпиаде известный тренер Александр Голованов и заманил в кружок не менее известного Сергея Рукшина, учителя Перельмана. Вскоре после этого Николая рекрутировали в «единичку» – спецкласс 239-й школы, где учились призеры олимпиад. Помимо математики, он с головой погрузился в программирование.
Школа славилась тем, что в два параллельных класса – «единичку» и «двойку» – набирали гениев. Гении росли и постепенно начинали понимать всю важность происходящей смены эпох: аналоговую эру сменила цифровая. Интернет дал возможность им, домашним мальчикам в стоптанных сандалиях, создавать программы, игры, пространства, которые неподвластны тем, кто думает менее изящно и быстро.
Казалось, власть капитала пасует перед мощью таланта. Если коммунисты прятали нёрдов в институты-ящики, то теперь умники вырвались на волю и строили проекты, меняющие мир. Путь им указывали Стив Джобс, Билл Гейтс, Сергей Брин, Линус Торвальдс, Джимми Уэйлс. Все они слыли нёрдами. Когда программные продукты и интернет-сервисы вплотную приблизились к жизни потребителя и стали ее ежедневным инструментом, как зубная щетка или автомобиль, нёрды ощутили власть и вошли во вкус.
Впрочем, в 239-й школе лишь небольшой процент гениев соответствовал образу носителя очков с гигантским минусом. Когда «единичка» приезжала в летний лагерь на озеро Зеркальное, отряда математиков боялись все остальные, потому что парни обыгрывали всех в футбол и были не дураки подраться. На переменах из дверей школы вываливались старшеклассники и расползались по прилегающим дворам под названиями «Дымок–1» и «Дымок–2». В соседней школе передвинули звонки, чтобы за гаражами не дрались. Милиция часто наведывалась в «Дымки».
Но, конечно, самыми блестящими представителями классов были хронические нёрды. Именно они, концентрировавшиеся на страсти к математике, реже к физике и биологии, достигали мирового уровня в науке. Остальные превращались в высокообразованных менеджеров, маркетологов – в общем, вливались в креативную страту, которая создавала что-либо для конечного потребителя. Им, как и в школе, где учился Дуров, внушали, что именно они интеллектуальная элита и что от них зависит будущее страны. «Если не мы, то кто?..»
Николай Дуров относился к хроническому типу. Сначала он выиграл российский чемпионат по программированию, а затем и мировой. На родительских собраниях мама Дуровых благодарила Медникова за то, что он не давил на Павла с той же энергией, с какой в «единичке» тренировали Николая.
Медников ругал идейного вдохновителя маткружка Рукшина – мол, когда у ребенка нервный срыв или энурез из-за нерешенной задачи, это ненормально: «Он, наверное, самый великий тренер по математике в мире, но у него на первом месте математическое, а на втором человеческое. Я не отдал бы ему своего внука».