Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 46

Я моргнула и вынырнула из воспоминаний. Передо мной стояла Соня с планшетом в руках и озабоченным выражением лица. Высокая, тоненькая, с огромными глазами и вечно идеальными стрелками на веках. Студентка первого курса колледжа культуры, влюблённая в театр так, как я когда-то – до дрожи, до отчаяния, до бессонных ночей.

– Слышу, – улыбнулась я. – Что случилось?

– Там родители уже собираются в холле. Ждут прогона. И ещё – она замялась, пряча улыбку. – Ваш муж приехал.

Я усмехнулась.

– Сразу бы так и сказала.

Соня хихикнула.

– Он с цветами.

– Опять?

– Ага. С огромными. Я таких даже в магазине не видела.

– Ну всё, дети теперь будут уверены, что у меня сегодня премьера в Большом театре, не меньше.

– А у вас и есть премьера, – серьёзно сказала Соня. – Разбойник номер два. Дебют на сцене.

Я рассмеялась.

– Очень смешно. Ладно, я быстро.

Я вышла в холл и сразу увидела его.

Егор стоял у окна, за которым уже темнело – зима, короткий день, – и вечерний свет падал на его плечи. Высокий, крепкий, в тёмном пальто, которое я купила ему на прошлый день рождения и до сих пор радовалась, как правильно угадала с размером. В одной руке букет. Не маленький, не скромный, а огромный, из пышных бордовых роз, перевязанных крафтовой бумагой. В другой – Димина куртка, которую он, кажется, прихватил из машины.

Семь лет прошло, а он всё равно умудрялся заполнять собой пространство так, будто рядом с ним даже воздух становился гуще, плотнее, теплее. Он заметил меня и сразу улыбнулся. Не широко. Не демонстративно. По-своему. Глазами – теми самыми, которые унаследовал наш сын.

Господи, как же я любила эту его улыбку.

– Ну что, режиссёрша, – сказал он, когда я подошла. Голос низкий, чуть хриплый, как всегда к вечеру. – Как там ваш разбойничий театр?

– Процветает. Сегодня у нас дебют. Дима – звезда второго плана.

– Чё так скромно?

– Он в восторге.

Егор протянул мне букет.

– Что за повод?

– А мне нужен повод?

– Нет, но мне нравится знать, за что меня подкупают.

Егор наклонился и поцеловал меня в висок. Нежно, так, как целуют, когда никуда не спешат. Когда знают, что ты никуда не денешься.

– За всё сразу, – сказал он.

От него пахло улицей, морозом, снегом, который уже давно растаял на воротнике пальто, и чем-то тёплым, своим, домашним – тем особенным запахом, который я выучила наизусть ещё в первую нашу зиму вместе. Я машинально уткнулась носом ему в плечо на секунду, совсем по-женски, совсем беззащитно, позволяя себе эту маленькую слабость.

Он тихо сказал, так чтобы не слышали снующие мимо родители и дети:

– Устала?

– Немного.

– По тебе видно.

– Спасибо, очень поддержал.

– Я же не сказал, что плохо выглядишь. Наоборот. Красиво. Просто уставшая.

– Это называется «старею».

– Это называется «живёшь». – Он чуть отстранился, заглянул мне в глаза. – И живёшь прекрасно.

Я фыркнула. Он всегда умел вот так. Одной фразой и прям по сердцу.

Егор боялся поначалу.

Не сразу. Не в первый год, когда мы только учились быть родителями и просыпались по ночам от каждого писка, не понимая, что делать. А потом. Через год. Через два. Когда прошла материнская эйфория, когда закончились бессонные ночи и первые слова, когда я перестала жить в режиме «лишь бы он поел и не упал с лестницы».

Он не говорил этого прямо, но я видела. В его взгляде, когда я возилась с Димой или уезжала в театр на детские занятия. В том, как иногда спрашивал: «Ты не жалеешь?» – вроде бы между делом, но с такой осторожностью, будто боялся ответа.

Будто всё ещё ждал, что однажды утром я проснусь и пойму: это не моя жизнь. Что я ошиблась. Что сцена зовёт сильнее, чем тихий дом и маленький город.

Но этого не случилось. Мне не стало скучно. Я успокоилась.

Не в смысле «потухла» – нет. Не в смысле «смирилась» или «опустила руки». Просто внутри наконец перестало рваться в разные стороны. Та больная, воспалённая часть, которая вечно кричала «мало, мало, ты должна больше, ты можешь больше, ты не имеешь права останавливаться», – заткнулась.

Я больше не жила, как человек, который всё время куда-то опаздывает. Не сравнивала себя с другими женщинами: актрисами, режиссёрами, успешными подругами из Москвы. Не просыпалась с мыслью, что должна кому-то что-то доказать.

Я просто жила.

И в этой жизни было место всему.

Утром – кофе с Егором на кухне, пока Дима досматривает мультики и делает вид, что не слышит, как мы его зовём. Потом школа, кружок, репетиции, вечером – ужин, уроки, споры о том, сколько можно сидеть в телефоне, чтение перед сном.

И в этом круговороте – мы.

Егор и я.

Я обрела смысл. Настоящий.

Я ставила с детьми сказки, придумывала сцены, шила с родителями костюмы из подкладочной ткани и старых штор, объясняла маленьким артистам, что если ты забыл текст, это не конец света, а просто повод глубже вдохнуть и довериться партнёру. Учила их не бояться сцены, но уважать её. Не врать в кадре. Не играть громко, если можно сыграть честно.

Иногда сама выходила на сцену в местных постановках – небольшие роли, камерные залы, благодарные зрители, которые приходят не ради красного словца, а потому что любят театр. И мне этого хватало.

Больше того – мне было хорошо.

– Мам! – Дима вылетел в холл в плаще до пят и с картонным кинжалом за поясом. Он был похож на маленького разбойника с открытки: взъерошенный, раскрасневшийся, счастливый. – Пап, смотри!

Егор медленно оглядел его с головы до ног. Сделал серьёзное лицо, но я видела, как в уголках его глаз пляшут смешинки.

– Это что за бандит?

– Я разбойник номер два.

– Почему номер два? Почему не один?

– Потому что номер один тупит и всё забывает, – выпалил Дима с такой интонацией, будто сообщал неоспоримый факт.

Я закрыла глаза.

– Дима.

– Ну что? Это правда! Он на репетиции два раза подряд выходил не в ту сторону и сказал «здрасьте» вместо «караул».

Егор прыснул в кулак.

– Весь в мать, – сказал он.

– С чего это? – возмутилась я.

– Такая же добрая. И такая же честная.

– Очень смешно.

Дима уже тянул отца за руку в зал.

– Пойдём, я тебе покажу, где я стою перед выходом! Там такая дыра в кулисах, можно подглядывать, кто в зал пришёл!

– Идём, – кивнул Егор.