Страница 44 из 46
33. Эпилог Алина
ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ
– Дима, не беги по коридору! Ты сейчас в кого-нибудь влетишь!
– Я не бегу, мам, я быстро иду!
– Дима!
Он всё-таки влетел. Не в кого-нибудь, а прямо в меня. С размаху, на всей скорости семилетнего мальчика, который ещё не научился рассчитывать тормозной путь. Сын врезался мне в бёдра, обхватил руками поперёк талии и задрал голову вверх, чтобы посмотреть мне в лицо.
Щёки красные, волосы взъерошены так, будто он только что выбрался из стиральной машины, глаза счастливые – такие огромные и блестящие, что у меня каждый раз внутри что-то переворачивалось, когда я в них смотрела.
Егоркины глаза. Те самые, в которых я утонула однажды и до сих пор не выплыла.
Мои ямочки на щеках. И характер, кажется, собрали с нас двоих, не жалея никого вокруг. Особенно воспитателей в детском саду, а теперь – учительницу в первом классе.
– Мам, а можно я сегодня буду волком? – выпалил он на одном дыхании, даже не дав мне опомниться. – Не деревом, не зайцем, не этим дурацким снежком, а волком. Настоящим. Злым. Я уже рычать умею. Смотри!
Он выпучил глаза, сморщил нос и выдал нечто среднее между лаем соседской таксы и звуком закипающего чайника.
Я не выдержала и рассмеялась. Звонко, на весь коридор, так, что из малого зала выглянула Соня – моя помощница, улыбнулась и тут же скрылась обратно.
– Во-первых, снежок был не дурацкий, а очень выразительный. Мы его две репетиции делали. Во-вторых, почему волком?
– Потому что волк крутой.
– А зайцы, значит, не крутые?
– Ну – Дима задумался, свёл брови к переносице – точь-в-точь как Егор, когда решает сложный вопрос на работе. – Не настолько. Зайцы маленькие. Их все обижают.
– А волков?
– Волков боятся! – он снова выпучил глаза и изобразил страх.
Я присела перед ним на корточки, поправила воротник его рубашки, которая вечно норовила съехать куда-то вбок, и стряхнула невидимую пылинку с плеча.
– Сегодня у нас репетиция сказки, а не охоты. Волков там нет. И разбойников, кстати, тоже, но я уже обещала тебе разбойника номер два, так что придётся вводить новую роль специально для тебя.
Он прищурился, подозрительно на меня глядя, и в этот момент стал вылитым отцом. Тот же взгляд, когда он уверен, что его сейчас обманывают, но готов дать шанс.
– А если я очень постараюсь?
– Если ты очень постараешься, я дам тебе роль леса.
– Мама!
– Ладно. – Я сжалилась, потому что его глаза были слишком большими, а губы слишком трогательно надутыми. – Будешь разбойником номер два. С кинжалом.
Он ахнул так, будто я вручила ему как минимум театральную премию «Золотая маска».
– С настоящим?
– Почти.
– Всё равно круто! – и умчался обратно в зал прежде, чем я успела напомнить ему про «не бегай».
Я смотрела ему вслед и чувствовала уже привычное тепло внутри, от которого семь лет назад у меня каждый раз перехватывало горло. Тогда я не знала, как с этим жить. Как дышать, чтобы не задохнуться от обожания.
Потом стало легче.
Наш сын. Дима Волков.
Упрямый, шумный, ласковый, ужасно серьёзный, когда дело касается важных вещей – например, выбора между ролью снежка и разбойника. Или вопроса, можно ли взять в школу бутерброд с колбасой вместо положенного по уставу яблока. Или спора с отцом о том, кто быстрее добежит до калитки.
За дверью малого зала уже гудели дети.
Гул был особенный – театральный. В нём смешивались голоса, реплики, споры, топот ног, шуршание костюмов, звон реквизита. Кто-то громко повторял текст, кто-то спорил из-за шляпы, кто-то ныл, что ему жарко в плаще, а кто-то, наоборот, жаловался, что замёрз. Обычный театральный хаос.
Мой хаос. Моя радость.
Я толкнула дверь плечом и вошла в зал, и шум сразу стал чуть тише. Дети обожали меня, и это было взаимно.
– Так, мои хорошие, собрались! У нас через десять минут прогон. Костя, перестань душить Петю плащом. Это реквизит, а не орудие убийства. Лиза, солнце, корону надеваем на голову, а не на локоть. Да, я вижу, что тебе так удобно. Но ты у нас принцесса, а не боец без правил. Соня, где шляпа для фокусника? А, вот она. Висит на люстре. Логично.
Дети загалдели громче, потом кто-то засмеялся, кто-то сел на место, кто-то потащил стул не туда, кто-то, наоборот, нашёл своё место и гордо на него уселся.
И в этом было столько жизни, что я каждый раз ловила себя на одной и той же мысли: я не промахнулась, не проиграла, не предала себя. Просто пришла не к тому, к чему шла в двадцать пять, а к тому, что оказалось моим по-настоящему.
Когда-то мне казалось, что сцена – это всё. Свет софитов, который бьёт в глаза, ослепляет, заставляет жмуриться, но ты терпишь, потому что это твой свет. Пауза перед репликой, когда зал замирает, и ты чувствуешь дыхание каждого зрителя. Дрожь в коленях, которую нельзя показать. Тишина в зале, такая плотная, что можно резать ножом. Аплодисменты – сначала робкие, потом громче, потом стоя, и ты выходишь на поклон, и грудь распирает от гордости.
Чужие взгляды, которые вдруг собираются на тебе в одну точку, и ты понимаешь: да, я здесь, я существую, я могу. Я стою этого света.
Я всегда хотела именно этого.
А потом родился Дима.
И в тот момент, когда я впервые его увидела – красного, сердитого, орущего на весь родзал так, что медсёстры улыбались, с кулачками, сжатыми так, будто он уже с кем-то спорит, с глазами, которые смотрели в никуда, но, казалось, видели всё, – я поняла одну простую вещь.
Никакая сцена не заменит того, что бушевало во мне тогда.
Никакая.
Ни одна роль, ни один удачный дубль, ни один зал, вставший после спектакля, ни одна рецензия в уважаемом журнале, ни одно интервью на центральном канале – ничто не могло бы дать мне то чувство, когда тебе кладут на грудь твоего ребёнка – тёплого, тяжёлого, пахнущего молоком и чем-то невероятно родным, а у тебя внутри как будто открывается какая-то новая, невозможная вселенная.
Я плакала тогда так, что акушерка смеялась.
– Милая, да всё хорошо. Ты чего? Родила здорового мальчика, чего ревёшь?
А я не могла объяснить, потому что это было даже не счастье, это было больше.
Как будто вся моя жизнь до этого просто разогревалась, а теперь началась по-настоящему.
– Алина, вы меня слышите?