Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 26 из 46

20. Алина

Я плакала весь полёт.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут в кино, когда одна-единственная слеза скатывается по идеально загримированной щеке и героиня при этом всё равно выглядит эффектно, будто только что сошла с обложки.

Я плакала по-настоящему: с опухшим носом, с пересохшими, потрескавшимися губами, с салфетками, которые быстро превращались в мокрые, бесформенные комки и переставали что-либо впитывать. Отворачивалась к иллюминатору, делала вид, что просто смотрю в белую пустоту за стеклом, а сама кусала щёку изнутри, до крови, до металлического привкуса, только бы не всхлипывать слишком громко. Только бы не привлекать внимание.

Рядом сидел мужчина в деловом костюме. Он мельком взглянул на меня, когда я садилась, и с тех пор старательно смотрел в свой ноутбук. Делал вид, что не замечает моего расстройства. Спасибо ему за это. За эту молчаливую мужскую деликатность, которая позволяла мне не собирать осколки себя при постороннем.

Стюардесса дважды подходила ко мне с этим вежливым, натренированным лицом, на котором одинаково хорошо сидят и профессиональная улыбка, и выражение участия к чужому горю. Такое лицо бывает у людей, которые видят слёзы каждый день и уже научились не принимать их близко к сердцу, но делают вид, что принимают.

– Вам воды?

Я кивала.

– Спасибо.

Потом снова отворачивалась.

Вода стояла нетронутая на откидном столике. Стаканчик подрагивал от лёгкой турбулентности, и эти мелкие круги на поверхности гипнотизировали, уводили в какое-то оцепенение.

За окном тянулись облака. Белые, плотные, бесконечные, как вата, которой забивают раны. Будто самолёт летел не в Москву, а в никуда. И я вместе с ним. В безвоздушное пространство, где нет ни дома, ни карьеры, ни Егора.

Никого.

Я знала, почему плачу.

Не из-за ссоры с бывшим мужем. Ссоры – это временно, их можно пережить, можно помириться, можно сделать вид, что ничего не было.

Не из-за дома. Дом – это просто стены. Даже если эти стены помнят каждый наш вздох.

Не из-за того, что он сказал: «Не приезжай больше. Живи своей мечтой, Алина».

Я плакала, потому что впервые Егор не шутил.

Раньше, когда он говорил что-то жёсткое, я всегда оставляла лазейку. Маленькую, тайную мысль: «Он не всерьёз, он просто злится, он отойдёт, он позвонит». Женская самооборона, которая позволяет не развалиться сразу, а дождаться, пока боль утихнет.

Но сейчас лазейки не было.

Потому что Егор понял раньше меня то, что я сама боялась признать: я всё ещё люблю его.

И он тоже это понял, поэтому и сказал не возвращаться.

Не из злости. Не назло. Не чтобы сделать больнее.

А потому что, если между людьми всё время стоит выбор – человек или мечта, – рано или поздно кто-то всё равно окажется проигравшим. Он уже однажды проиграл. Второй раз не захотел.

Я прижала пальцы к глазам. Господи, как же больно.

Любить человека и понимать, что вместе вам, кажется, не суждено, – это, наверное, и есть та самая взрослая боль, про которую никто не предупреждает. В юности всё проще: либо любишь, либо нет. Либо вместе, либо враги. Чёрное и белое. А потом жизнь начинает путать карты, мешать краски, и оказывается, что можно любить до дрожи, до ломоты в костях, до немоты, и при этом не уметь быть рядом. Не мочь. Не сходиться.

Я вспоминала его лицо в аэропорту.

Глаза. Не голос – голос он держал. Ровный, холодный, как сама Сибирь. А вот глаза выдали всё. Боль, усталость, злость, и ещё что-то страшнее всего этого вместе: решение.

Он правда отпустил меня, и от этого хотелось выть.

Не плакать – выть. По-звериному, в голос, так, чтобы содрогнулся корпус самолёта, чтобы лопнули стёкла иллюминаторов, чтобы весь этот самолёт с идеальными креслами и вежливыми стюардессами рухнул в эту белую вату и перестал существовать.

Но я сидела тихо. Только плечи вздрагивали.

Москва встретила меня серым небом, мокрым ветром и запахом кофе из автоматов.

Странно, но здесь мне сразу стало легче дышать.

Я всегда это чувствовала. Стоило вернуться, и тело вспоминало другой ритм. Быстрый, колючий, немного нервный, московский.

Здесь люди не вглядываются друг в друга, не копаются в чужих глазах, не ждут, когда ты соберёшься с мыслями. Здесь у всех дела, встречи, звонки, дедлайны, маршруты, проложенные навигатором до минуты.

Удобный город, если хочешь спрятаться.

Я села в такси. Водитель молча кивнул, принял чемодан, убрал его в багажник. За окном мелькали серые многоэтажки, рекламные щиты, светофоры, люди в пуховиках.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри понемногу отпускает то состояние предсмертной тяжести, когда кажется, что каждое движение требует нечеловеческих усилий.

Дома бросила чемодан в прихожей и почти сразу полезла в душ.

Горячая вода обжигала кожу, стекала по лицу, смешивалась со слезами, которых я уже не чувствовала. Я стояла под ней, вцепившись руками в холодный кафель, и думала только об одном: не размазать себя окончательно до кастинга.

Работа.

Сначала работа.

Потому что, если сейчас ещё и это у меня отнимут, я просто не пойму, ради чего уехала. Ради чего оставила его там, в том доме, с его тишиной и его правдой.