Страница 24 из 46
19. Егор
У светофора, когда мы стояли в длинной веренице машин, она вдруг тихо сказала:
– Я правда на пару дней.
Я усмехнулся, не глядя на неё. Усмешка вышла кривой, злой.
– Угу.
– Я серьёзно.
– А я разве шучу?
Она повернулась ко мне. Резко. Всем корпусом.
– Ты можешь не делать вот это своё лицо?
– Какое ещё лицо? – я по-прежнему смотрел на дорогу. Светофор, сука, как назло, горел красным бесконечно долго.
– Такое, будто я тебя предала.
Я сжал руль. Сильно. Так, что кожа на костяшках натянулась, побелела.
– А это не так?
Она замолчала.
Светофор переключился на зелёный. Сзади засигналили. Я нажал на газ, может, резче, чем стоило. Машина дёрнулась, поехала.
Потом она сказала уже тише:
– Мне предлагают хорошую роль. Я не обязана отказываться от работы.
– Я не говорил, что обязана.
– Но ты так смотришь.
– А как я должен смотреть, Алина? – спросил я и, наконец, повернул к ней голову. – С восторгом? С гордостью? С пониманием? Ты стоишь с чемоданом у двери с утра пораньше, пока я сплю, даже не разбудив, даже не сказав «пока», и хочешь, чтобы я что – улыбнулся и пожелал удачи?
– Я не хотела скандала.
– Удобно.
– Прекрати.
– Что прекратить? Говорить правду? Говорить, что я снова остаюсь здесь один?
– Ты не один, у тебя дом, бизнес...
– Дом, – перебил я. – Ты права. У меня есть дом. И в этом доме теперь снова будет пахнуть только мной.
Она отвернулась к окну, я тоже замолчал.
И всю оставшуюся дорогу мы больше не сказали ни слова.
В аэропорту было тепло, людно и мерзко по-своему. Я всегда не любил такие места. Слишком много проводов, встреч, поцелуев, чемоданов, чужих судеб, которые цепляются за тебя на секунду, а потом уезжают по своим маршрутам, оставляя после себя только запах перелётной усталости.
Мы дошли до стойки регистрации. Я катил её чемодан, как будто это что-то меняло. Как будто если я буду держаться за эту дурацкую ручку, она не сможет уйти. Глупо. По-детски. Но я держался.
Она отдала паспорт, получила посадочный. Всё быстро. Слишком быстро. Девушка за стойкой улыбнулась автоматической улыбкой и пожелала приятного полёта.
Потом мы стояли чуть в стороне, возле стеклянной стены, за которой уже виднелась зона досмотра. Рентген-ленты, рамки металлоискателей, люди, снимающие ремни и часы. Обычная суета.
Люди шли мимо нас, кто-то смеялся в голос, кто-то ругался в телефон, ребёнок ныл из-за рюкзака с динозавром – хотел нести сам, мама не давала.
А у меня было чувство, будто мир почему-то не остановился, хотя должен был. Хотя бы на минуту. Хотя бы из уважения к тому, что у меня внутри сейчас разрывалось.
Алина теребила ручку сумки. Кожаный ремешок, тонкий, дорогой. Я смотрел на её пальцы и думал, что ещё вчера они касались меня. А сегодня сжимают сумку, в которой билет в другую жизнь.
– Егор...
Я поднял на неё глаза.
– Что?
Она открыла рот.
Закрыла.
Потом сказала совсем не то, что я, наверное, хотел услышать:
– Я не знаю, как правильно.
И вот тут меня окончательно пробило.
Не на крик. Не на истерику. Не на злость. На пустоту.
Потому что я вдруг ясно понял: она и правда не знает. Не врёт. Не играет. Просто в ней всегда будет вот это раздвоение – между мной и чем-то ещё, большим, ярким, зовущим. И каждый раз, когда это «что-то» будет появляться на горизонте, я буду стоять и ждать, вернётся она или нет. Смотреть на часы, прислушиваться к шагам, ловить запах её духов в пустом коридоре.
А я так не могу.
Больше не могу.
Объявили посадку. Женский голос из динамика был вежливым, ровным и абсолютно безжалостным. Он произнёс номер рейса, название города, и эти слова упали между нами, как приговор.
Алина дёрнулась, как от сигнала, подняла на меня глаза.
И в этот момент я сказал то, что должен был сказать ещё давно. Может, ещё тогда, в день развода. Может, в тот миг, когда увидел её с чемоданом у двери в первый раз. Может, в ту секунду, когда понял, что люблю её сильнее, чем она меня.
– Не приезжай больше.
Она застыла.
Я сам услышал, как холодно это прозвучало, и всё равно не остановился. Потому что, если бы я остановился, я бы разорвался.
– Живи своей мечтой, Алина.
Тишина между нами стала такой плотной, что её можно было тронуть рукой. Она повисла в воздухе, заполнила всё пространство вокруг, заглушила шум аэропорта, голоса, объявления, детский плач.
Она смотрела на меня так, будто я только что ударил её. Со всей дури. В самое больное место.
И, может, в каком-то смысле так и было.
Потому что за этой фразой стояло всё, чего я не сказал. Всё, что копилось годами.
Живи своей мечтой. Раз уж я в неё не помещаюсь. Раз уж этот дом тебе тесен. Раз уж я снова оказался тем, кого можно оставить ради шанса.
У неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Тонкая, едва заметная линия, которая выдала её с головой.
– Ты сейчас это серьёзно?
Я кивнул.
Если бы я открыл рот ещё раз, голос бы подвёл. Сломался бы, как старая пластинка. И я не мог себе этого позволить.
Она смотрела на меня долго. Слишком долго для аэропорта, где у людей нет времени на настоящую боль. Секунды тянулись, как жвачка, липли к коже, не отпускали.
Потом она коротко вдохнула, перехватила сумку выше на плечо и сказала:
– Понятно.
Одно слово. Как ножом по тому месту, где у человека должно быть что-то живое. И почему-то до сих пор болит, хотя, казалось бы, уже всё отрезали.
Она развернулась и пошла к досмотру.
Не обернулась.
Ни разу.
Я смотрел, как она ставит сумку на ленту, как проходит через рамку, как её пальто мелькает среди других курток и пуховиков. Смотрел, пока она не скрылась за углом, в толпе, среди чужих судеб, рюкзаков и объявлений о рейсах.
Только тогда выдохнул и понял, что внутри у меня не злость.
Боль.
Глухая, тяжёлая, мужская.
Та, от которой не воют и не бьют кулаком стены. От которой просто становишься тише. Медленнее. Черствее.
Я постоял ещё немного. Минуту. Две. Потом развернулся и пошёл к выходу.
На парковке было холодно. Ветер бил в лицо так, будто пытался привести в чувство. Сухой, колючий, он забирался под куртку, леденил кожу, но я почти не чувствовал.
Я сел в машину, но не завёл её сразу.
Сидел, уставившись в лобовое стекло, по которому ползли редкие снежинки. Они падали на ещё тёплый капот, таяли, превращались в капли и снова замерзали, образуя тонкую корку льда.