Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 24 из 46

19. Егор

У светофора, когда мы стояли в длинной веренице машин, она вдруг тихо сказала:

– Я правда на пару дней.

Я усмехнулся, не глядя на неё. Усмешка вышла кривой, злой.

– Угу.

– Я серьёзно.

– А я разве шучу?

Она повернулась ко мне. Резко. Всем корпусом.

– Ты можешь не делать вот это своё лицо?

– Какое ещё лицо? – я по-прежнему смотрел на дорогу. Светофор, сука, как назло, горел красным бесконечно долго.

– Такое, будто я тебя предала.

Я сжал руль. Сильно. Так, что кожа на костяшках натянулась, побелела.

– А это не так?

Она замолчала.

Светофор переключился на зелёный. Сзади засигналили. Я нажал на газ, может, резче, чем стоило. Машина дёрнулась, поехала.

Потом она сказала уже тише:

– Мне предлагают хорошую роль. Я не обязана отказываться от работы.

– Я не говорил, что обязана.

– Но ты так смотришь.

– А как я должен смотреть, Алина? – спросил я и, наконец, повернул к ней голову. – С восторгом? С гордостью? С пониманием? Ты стоишь с чемоданом у двери с утра пораньше, пока я сплю, даже не разбудив, даже не сказав «пока», и хочешь, чтобы я что – улыбнулся и пожелал удачи?

– Я не хотела скандала.

– Удобно.

– Прекрати.

– Что прекратить? Говорить правду? Говорить, что я снова остаюсь здесь один?

– Ты не один, у тебя дом, бизнес...

– Дом, – перебил я. – Ты права. У меня есть дом. И в этом доме теперь снова будет пахнуть только мной.

Она отвернулась к окну, я тоже замолчал.

И всю оставшуюся дорогу мы больше не сказали ни слова.

В аэропорту было тепло, людно и мерзко по-своему. Я всегда не любил такие места. Слишком много проводов, встреч, поцелуев, чемоданов, чужих судеб, которые цепляются за тебя на секунду, а потом уезжают по своим маршрутам, оставляя после себя только запах перелётной усталости.

Мы дошли до стойки регистрации. Я катил её чемодан, как будто это что-то меняло. Как будто если я буду держаться за эту дурацкую ручку, она не сможет уйти. Глупо. По-детски. Но я держался.

Она отдала паспорт, получила посадочный. Всё быстро. Слишком быстро. Девушка за стойкой улыбнулась автоматической улыбкой и пожелала приятного полёта.

Потом мы стояли чуть в стороне, возле стеклянной стены, за которой уже виднелась зона досмотра. Рентген-ленты, рамки металлоискателей, люди, снимающие ремни и часы. Обычная суета.

Люди шли мимо нас, кто-то смеялся в голос, кто-то ругался в телефон, ребёнок ныл из-за рюкзака с динозавром – хотел нести сам, мама не давала.

А у меня было чувство, будто мир почему-то не остановился, хотя должен был. Хотя бы на минуту. Хотя бы из уважения к тому, что у меня внутри сейчас разрывалось.

Алина теребила ручку сумки. Кожаный ремешок, тонкий, дорогой. Я смотрел на её пальцы и думал, что ещё вчера они касались меня. А сегодня сжимают сумку, в которой билет в другую жизнь.

– Егор...

Я поднял на неё глаза.

– Что?

Она открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала совсем не то, что я, наверное, хотел услышать:

– Я не знаю, как правильно.

И вот тут меня окончательно пробило.

Не на крик. Не на истерику. Не на злость. На пустоту.

Потому что я вдруг ясно понял: она и правда не знает. Не врёт. Не играет. Просто в ней всегда будет вот это раздвоение – между мной и чем-то ещё, большим, ярким, зовущим. И каждый раз, когда это «что-то» будет появляться на горизонте, я буду стоять и ждать, вернётся она или нет. Смотреть на часы, прислушиваться к шагам, ловить запах её духов в пустом коридоре.

А я так не могу.

Больше не могу.

Объявили посадку. Женский голос из динамика был вежливым, ровным и абсолютно безжалостным. Он произнёс номер рейса, название города, и эти слова упали между нами, как приговор.

Алина дёрнулась, как от сигнала, подняла на меня глаза.

И в этот момент я сказал то, что должен был сказать ещё давно. Может, ещё тогда, в день развода. Может, в тот миг, когда увидел её с чемоданом у двери в первый раз. Может, в ту секунду, когда понял, что люблю её сильнее, чем она меня.

– Не приезжай больше.

Она застыла.

Я сам услышал, как холодно это прозвучало, и всё равно не остановился. Потому что, если бы я остановился, я бы разорвался.

– Живи своей мечтой, Алина.

Тишина между нами стала такой плотной, что её можно было тронуть рукой. Она повисла в воздухе, заполнила всё пространство вокруг, заглушила шум аэропорта, голоса, объявления, детский плач.

Она смотрела на меня так, будто я только что ударил её. Со всей дури. В самое больное место.

И, может, в каком-то смысле так и было.

Потому что за этой фразой стояло всё, чего я не сказал. Всё, что копилось годами.

Живи своей мечтой. Раз уж я в неё не помещаюсь. Раз уж этот дом тебе тесен. Раз уж я снова оказался тем, кого можно оставить ради шанса.

У неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть. Тонкая, едва заметная линия, которая выдала её с головой.

– Ты сейчас это серьёзно?

Я кивнул.

Если бы я открыл рот ещё раз, голос бы подвёл. Сломался бы, как старая пластинка. И я не мог себе этого позволить.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для аэропорта, где у людей нет времени на настоящую боль. Секунды тянулись, как жвачка, липли к коже, не отпускали.

Потом она коротко вдохнула, перехватила сумку выше на плечо и сказала:

– Понятно.

Одно слово. Как ножом по тому месту, где у человека должно быть что-то живое. И почему-то до сих пор болит, хотя, казалось бы, уже всё отрезали.

Она развернулась и пошла к досмотру.

Не обернулась.

Ни разу.

Я смотрел, как она ставит сумку на ленту, как проходит через рамку, как её пальто мелькает среди других курток и пуховиков. Смотрел, пока она не скрылась за углом, в толпе, среди чужих судеб, рюкзаков и объявлений о рейсах.

Только тогда выдохнул и понял, что внутри у меня не злость.

Боль.

Глухая, тяжёлая, мужская.

Та, от которой не воют и не бьют кулаком стены. От которой просто становишься тише. Медленнее. Черствее.

Я постоял ещё немного. Минуту. Две. Потом развернулся и пошёл к выходу.

На парковке было холодно. Ветер бил в лицо так, будто пытался привести в чувство. Сухой, колючий, он забирался под куртку, леденил кожу, но я почти не чувствовал.

Я сел в машину, но не завёл её сразу.

Сидел, уставившись в лобовое стекло, по которому ползли редкие снежинки. Они падали на ещё тёплый капот, таяли, превращались в капли и снова замерзали, образуя тонкую корку льда.