Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 51 из 150

Пока письмо рассматривалось просто как способ фиксации и передачи речи, его недостатки были гораздо более очевидны, нежели достоинства. Оно содержало только слова, без тона, без пауз, без жестов, и любой предпочел бы услышать сочинения Чосера или Шекспира из их собственных уст, нежели просто прочитать то, что можно было зафиксировать на бумаге. Со временем, впрочем, по мере того как люди приобретали привычку читать про себя, а писатели сжились с идеей того, что их произведения будут усваиваться именно таким образом, последние начали осознавать, что существуют способы сделать написанный текст куда более сложным, выразительным и полным оттенков, нежели речь или театральное представление, и изобрели чисто письменные формы литературы, например роман.

Фонографические записи прошли сходный путь. Томас Эдисон изначально рекламировал фонограф как механическое средство для фиксации диктуемых в офисах документов, и даже когда записи превратились в рыночный товар, они все равно рассматривались как отпечатки существующих звуков — по большей части музыки, но также и шуток, поэм и рассказов, — которые не предлагают ничего нового помимо возможности сохранить эти звуки и носить их с собой. Какое-то время «говорящие машины» были новинкой, и люди платили за возможность услышать их в фойе театров, но как только они превратились в привычную домашнюю вещь — и когда были урегулированы все вопросы, связанные с копирайтом и отчислениями, — музыкальный бизнес естественным образом стал рассматривать пластинки как высокотехнологичную форму нотной записи. Как писал в 1926 г. Генри Осгуд: «Прибыль от нот ныне ничтожна по сравнению с той, какой она была десять лет назад. Люди предпочитают, чтобы радио, фонограф и механическое пианино играли и пели музыку за них, вместо того чтобы пытаться дурно исполнять ее самим»[416]. Этот сдвиг был ускорен популярностью рэгтайма, джаза и латино-ритмов, которые музыканту-любителю исполнить было куда сложнее, нежели старые добрые номера вроде After the Ball и Sweet Adeline, но фонограф в гостиной все еще выполнял роль салонного фортепиано.

Как и фортепиано в гостиной, фонограф редко предоставлял слушателям возможность услышать исполнение известных концертирующих артистов. На пластинках были записаны типичные версии классических композиций, современных песен, маршей и легкомысленной продукции вроде художественного свиста или смеха. Отчасти это было связано с тем, что процесс записи представлял собой медленное и изнурительное мероприятие. Как и в случае рукописных манускриптов, предшествовавших книгопечатанию, каждый фонографический цилиндр был уникален: музыканты играли или пели перед группой рупоров, каждый из которых был соединен с иглой, запечатлевавшей звуковую волну в виде дорожки на восковом цилиндре. Количество одновременно записываемых цилиндров было ограничено числом машин, которые можно было сдвинуть вместе настолько близко, чтобы они улавливали музыку более-менее отчетливо, а поскольку некоторые рупоры были ближе к музыкантам в одной части помещения, а другие — к музыкантам в другой, звучание каждого цилиндра немного отличалось. Звукозаписывающая сессия состояла из проигрывания одной и той же пьесы раз за разом, в то время как инженер перед каждым исполнением вставлял новые цилиндры в машины. Чтобы сделать тысячу копий одной песни — даже если представить себе, что вам удалось втиснуть в помещение десять рупоров и каждый цилиндр записывался без брака, что было довольно редким делом, — ее пришлось бы сыграть сто раз.

В результате лишь малая часть ранних цилиндров записывалась крупными звездами. Те, кто мог заработать себе на жизнь, спев несколько песен в музыкальном шоу, мало интересовались тем, чтобы провести несколько часов в тесной, звукоизолированной комнате, бесконечно повторяя одну и ту же песню с риском потерять голос в таких рабочих условиях. Из-за этого наиболее продуктивными записывающимися артистами были мало кому известные музыканты, отличавшиеся выносливостью. Самым поразительным примером здесь являлся Силас Личмен, которого статья 1895 г. в Chicago Daily Tribune рекомендовала как человека, сделавшего в собственной гостиной почти 250 000 записей в течение четырех лет, то есть по три записи на каждые четыре часа в день: «Едва закончив одну песню, он вынимает восковые цилиндры, вставляет три новых, не вставая со стула, и продолжает петь, пока проходящий мимо поезд не заставляет его прерваться на короткое время… По мере того как он занимался этой работой, его горло настолько загрубело, что он теперь вообще не устает от пения»[417]. Подобные записи продавались не благодаря репутации артиста: они были базовой версией, моделью, дающей общее представление о музыкальных формах, — популярная песня, исполнитель на банджо, оперная ария — или, как в случае Личмена, «баллады, негритянские мелодии, ирландские, китайские и голландские диалектные песни», а также «негритянская проповедь и имитация ирландских поминок».

Подобная продажа «типичных» записей осталась общей практикой даже тогда, когда носители превратились в плоские объекты, которые можно было записать один раз, а затем штамповать тысячи копий[418]. Когда песня Джорджа М. Коэна Give My Regards to Broadway стала одним из самых заметных хитов 1905 г., люди, желавшие послушать ее дома, вынуждены были довольствоваться версиями, записанными сессионными певцами вроде Билли Мюррея и С. Х. Дадли, а не исполнением самого Коэна. Но для них в такой ситуации не было ничего странного, так как на концертах, на водевильных шоу, на углах улиц, в ресторанах, в салунах или же дома у фортепиано они тоже слушали бы ее в исполнении других певцов, а никак не Коэна. Мой отец никогда не ассоциировал какую-либо песню с конкретным исполнителем, и это был подход, типичный для 1910–1920-х гг. Представить новый хит могла какая-нибудь звезда вроде Софи Такер, но пелся и игрался он затем кем угодно.