Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 36 из 150

Глава 5 Безумные танцы, подпольная выпивка

Если эра рэгтайма уже к 1919 г. выглядела как древнее предание, то 1920-е гг. до сих пор остаются в истории поп-культуры живым источником вдохновения. Флапперы[281], спикизи[282] и гангстеры, Чарли Чаплин, Грета Гарбо и Рудольф Валентино, Луи Армстронг, Джелли Ролл Мортон[283] и Бесси Смит, — все эти имена и названия до сих пор знакомы всем. Но чем больше нам представляется, что мы хорошо знаем те времена, тем сложнее оказывается разглядеть их во всех подробностях. Как однажды было сказано, история, возможно, повторяется, но историки повторяют других историков. Одни сюжеты и образы воспроизводятся бесконечно, в то время как другие игнорируются или же вовсе исчезают, когда выбрасываются в мусор газеты и умирают те, кто помнил о них.

Создание истории эры джаза осложняется тем фактом, что слово «джаз» по прошествии времени стало означать нечто совершенно иное, нежели в 1920-е гг. Музыканты, на которых было сосредоточено внимание большинства людей, изучающих джаз, и чьи записи ныне постоянно переиздаются и превозносятся в качестве музыкальных шедевров, не были самыми популярными или даже типичными артистами своего времени, — скорее теми, кто поразил воображение своих будущих поклонников.

Отчасти этот факт обусловлен расовым вопросом. Поскольку джаз многими историками описывается как аутентичная форма искусства афроамериканских музыкантов, эра джаза ныне воспринимается как эпоха процветания черной культуры. Писатели и художники «гарлемского ренессанса»[284], оригинальные танцоры и целое поколение потрясающих черных исполнителей и блюзовых певцов заслуженно именуются людьми, трансформировавшими американскую культуру; однако по той же логике Тед Льюис, Бен Берни[285], Винсент Лопес[286] и Пол Уайтмен выдавливаются за рамки общей картины или же начинают репрезентировать расизм той эпохи и ошибочные направления в музыке.

Мои вкусы сформировались спустя полвека после 1920-х гг., и я склонен придерживаться тех же мнений, что и традиционные джазовые историки. В силу этого я был крайне обескуражен, начав слушать записи Уайтмена, — не потому, что счел их более интересными, нежели записи Армстронга или Эллингтона, но потому, что мне пришлось осознать свое полное неведение относительно творчества ведущего бэндлидера десятилетия и его основных конкурентов. Эллингтон часто упоминал, что многим обязан Уайтмену, а Армстронг постоянно называл Royal Canadians Гая Ломбардо своим любимым оркестром, однако дискуссии о раннем белом джазе, которые читал я, по большей части фокусировались на обсуждении того, какое отношение музыка артистов вроде Original Dixieland Jass Band и Бикса Бейдербека[287] имеет к творчеству их черных современников, а не на воздействии уайтменовской Rhapsody in Blue[288] и певучего звука саксофона Гая Ломбардо как на белых, так и на черных исполнителей.

Так получилось, что у меня был свой источник альтернативной истории. Мой отец родился в 1906 г. и начал ходить на танцы под эгидой бруклинского YMHA приблизительно в 1921 г., когда поступил в университет. Он вспоминал, что танцоры в то время делились на две группы, cake eaters и finale hoppers[289]. Его старший брат был cake eater:

У них были очень тугие воротники, настолько тугие, что когда брат застегивал рубаху, ему приходилось вытягивать шею, и кожа ее складкой ложилась поверх воротника. Они носили очень узкие галстуки, расклешенные штаны и приталенные куртки. Когда брат одевался таким образом, ему казалось, что он выглядит шикарно, при этом его лицо было багровым, потому что на самом деле одежда его удушала. Считалось, что это «то, что нужно» для cake eater.

Отец мой, в свою очередь, был finale hopper.

Мы выстраивали свою жизнь так, как, по нашему мнению, должна была выглядеть жизнь студента колледжа. Парни носили свободную одежду — не клеша, но свободные штаны, в отличие от тех, что носили cake eaters, сшитые из серой фланели или твида, если, конечно, была возможность их добыть. Все девушки неизбежно носили резиновые боты[290], обязательно расстегнутые. У них была своеобразная походка: они как бы скользили, и расстегнутые борта бот хлопали от ветра. Мы танцевали совершенно по-разному. Ты танцевал либо как finale hopper, либо как cake eater, и вместе вам было не сойтись[291].

Вы не найдете упоминания о cake eaters и finale hoppers в книгах, но если вы проглядите газеты начала 1920-х гг., то встретите первых в довольно больших количествах. Данное прозвище было почти синонимично слову «шейх» — оба понятия ссылались на профессию жиголо или сутенера, и их одежда — тесные куртки и клеша — были распространены в Америке повсеместно. Los Angeles Times описывала юного балбеса, который носил «не обычные штаны, но бесподобный экземпляр Валентино-cake-eater-штанов[292] образца 1922 г. Они были вельветовые, с высокой талией, туго сидящие на бедрах и коленях, расклешенные книзу и обшитые по отвороту тесьмой в стиле испанского матадора»[293]. Испанские детали одежды, ссылающиеся на костюм танцора танго, персонажа Валентино в фильме «Четыре всадника Апокалипсиса», судя по всему, являлись лос-анджелесским региональным вариантом, но сами по себе клеша были распространены повсеместно. В Канзас-Сити при проведении состязания на звание лучшего «кейкера» (юношу) и «флаппера» (девушку) жюри оценивало первого «по ширине его клеш, которые в том регионе достигали в окружности не меньше ярда, обшитые рядами желтых или голубых пуговиц в подражание матадорской тесьме»[294].