Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 22 из 150

Подобные тексты наглядно демонстрируют одно из основных различий между рэгтаймом и более поздними поп-стилями. Несмотря на то, что афроамериканские ритмы захватили всю страну и рассматривались как иллюстрация современной городской жизни, удостаиваясь в этом качестве как похвалы, так и проклятий, белые люди, танцевавшие под них, выказывали мало склонности к тому, чтобы перенять черный стиль или сленг, а черные по-прежнему изображались в песнях комической деревенщиной. В черном шоу-бизнесе к тому моменту уже возникло движение, пытавшееся противостоять подобной стереотипизации: так, автор-исполнитель Эрнест Хоган саркастически именовал себя «неотбеленным американцем», а комедийные музыканты Берт Уильямс и Джордж Уокер ставили пьесы, действие которых разворачивалось в городской обстановке и даже в колледже для черных. В 1908 г. журнал Variety писал о пьесе Уильямса и Уокера «Страна шейных платков» (Banda

a Land): «Раз уж им приходится быть комедиантами, по крайней мере они способны смешить людей чем-либо помимо бритв, воровства куриц и курения косяков, этих трех неизбежных условностей, которые так или иначе сделались обязательной приметой комического негра»[153]. Однако название пьесы само по себе является одним из самых живучих стереотипов, пусть и не столь оскорбительным, как в случае первой музыкальной комедии с полностью черным составом «Путешествие в город негритосов» (A Trip to Coontown), поставленной в 1897 г.

Есть ряд причин, по которым слово «ниггер» осталось в американской речи, а «негритос» (coon) и «черномазый» (darky) сейчас звучат архаично, и одна из них, столь же неприглядная, сколь и слово, к которому она относится, в том, что данное прозвище ссылается на представление об афроамериканцах — в особенности черных мужчинах — как о людях могучих и пугающих, каковое представление до сих пор является расхожим в поп-культуре. Тогда как персонажи минстрел-шоу и «песен негритосов», даже самые огромные и злобные из них, хотя и изображались иногда людьми, орудующими бритвами в уличных шулерских играх, по сути были все-таки паясничающими хвастунами, чем-то вроде ирландской деревенщины — неотъемлемого персонажа английского театра. Как минимум до 1910-х гг. практически все белые актеры, изображающие черных, были с начерненными лицами, а это клоунский грим.

К началу века этот образ уже был анахронизмом. Почти во всех американских городах существовали районы, населенные афроамериканцами, и вклад черных городских артистов в индустрию развлечений был огромен; однако стереотип по-прежнему связывал черных с жизнью на плантации. Сентиментальные черномазые, представляющие собой вариацию типажа дяди Тома, и ухмыляющиеся негритосы, прижимающие к груди арбуз, оставались доминирующими образами, и хотя белые танцоры усваивали движения, разработанные афроамериканцами, до сих пор не было и намека на то, чтобы они захотели перенять черную моду в одежде и сленге. Показательным примером того, что считалось в описываемое время сленгом в рэгтайме, является фраза на своего рода поросячьей латыни[154], вставленная в текст песни Cake-Walk in the Sky Беном Харни, известным белым сочинителем coon songs, который преобразовал название во фразу thege cagake wagauke gin thege skigi[155]. Когда The Original Creole Band — черная группа из Нового Орлеана, исполнявшая музыку, которая вскоре стала именоваться джазом, — отправились в свой знаменитый водевильный тур в 1914 г., их сценическое оформление включало деревенский дом, а сами они перемежали инструментальные номера припевами песен Old Black Joe и Old Kentucky Home[156].

Подобные стереотипы просуществовали еще долго — одна из самых успешных афроамериканских танцевальных трупп конца 1920-х гг. называлась McKi

ey's Cotton Pickers («Собиратели хлопка Маккинни»), и до сих пор у нас есть рис дядюшки Бена и сироп тетушки Джемаймы[157], — но уже к 1910-м гг. они считались старомодными даже по меркам людей, не слишком переживавших по поводу своего расистского мировоззрения, в первую очередь оттого, что наличие черных горожан стало для всех очевидностью, которую сложно игнорировать. Джеймс Уэлдон Джонсон[158], который прошел путь от сочинителя coon songs до составителя первой крупной антологии афроамериканской поэзии, писал в 1921 г.: «Не буду отрицать, что негр в бревенчатом доме живописнее негра в гарлемской квартире, но негр в гарлемской квартире — это реальность, и он — часть сообщества, растущего по всей стране, сообщества, чьи идеалы становятся куда более жизненными, нежели идеалы традиционных артистических трупп, даже несмотря на то, что члены его куда менее живописны»[159].

Тем временем, замечает Джонсон, «в течение примерно десяти лет наметилась стойкая тенденция отделять рэгтайм от негра, фактически с тем, чтобы отнять у него право считаться создателем этого жанра. Молодые люди нынешнего поколения, вероятно, и не знают, что рэгтайм имеет негритянское происхождение»[160]. Уже в 1900 г. герой песни I'm Certainly Living a Ragtime Life не состязался за пирог на играх в Джорджии, и все в тексте свидетельствовало о том, что он — блестящий белый человек, стремящийся к успеху. Более десяти лет спустя Ирвинг Берлин возглавил вторую волну рэгтаймового бума, и персонажи его песен были настолько далеки от плантаций, насколько это вообще возможно: на обложке нот пьесы That Society Bear была изображена частная бальная комната, полная богатых белых нью-йоркцев в вечерних одеждах, а текст повествовал о том, как Джон Д. Рокфеллер[161], Джей Гулд[162] и Дж. П. Морган[163] поддаются последней танцевальной моде, как стальной магнат Чарльз Шваб «на высоких тонах играет на фортепиано» (in a high-toned ma

er playing the pia

er) и как «кто-то закричал „прижмись к своему Вандербильту“»[164].