Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 18 из 150

очевидно, что этим пьесам недостает утонченной структуры и сложных ритмов опусов Скотта Джоплина[123]. Иногда кто-нибудь из современных историков отваживается подняться на защиту Берлина, однако даже эти бестрепетные люди с широким кругозором содрогаются от терминологии одного из первых историков джаза Генри Осгуда, который в 1920 г. назвал Alexander's «первой заметной джазовой песней»[124]. Как бы то ни было, слово «рэгтайм» захватило воображение людей, как и «джаз» впоследствии, а в подобных случаях точные определения искажают столько же, сколько и проясняют. Так или иначе, прежде чем погрузиться в дебри номенклатур, я бы хотел ненадолго остановиться на том, что связывает между собой рэгтайм, джаз и рок. Некоторые из этих факторов, по-видимому, музыкальные, но наиболее характерные из них принадлежат мифу.

Роджер Прайор Додж, писавший в 1934 г. о джазе, эффектно сформулировал основные конфликтующие мифы обо всех трех стилях: «Критика в данном случае противоречивым образом пытается примирить, с одной стороны, дух Америки, бодрый ритм современной жизни, отсутствие сентиментальности, важность синкопирования и старые добрые вирджинские кукурузные поля и, с другой стороны, монотонный бит, немузыкальный шум, измученного гарлемского негра, алкоголизм и сексуальное буйство»[125]. В текстах более поздних джазовых и рок-критиков в качестве места рождения музыки, составлявшей предмет их интереса, вирджинские кукурузные поля были заменены на луизианские байу[126] и хлопковые поля Миссисипи, а на место Гарлема временами подставлялись Канзас, Чикаго и Лос-Анджелес, однако сами эти базовые образы, вместе с их генетическими противоречиями, оставались неизменными. И, как с любыми мифами, здесь есть фрагменты истины.

Мир поп-музыки, начавшийся с рэгтайма, был отчаянно демократичен. Какими бы ни были ее подспудные коммерческие основания, поп-музыка претендовала на то, чтобы быть музыкой всех американцев, богатых и бедных, деревенских и городских, черных и белых (а также желтых, красных и коричневых, если вдаваться в детали). Единственная пропасть, которую она не стремилась преодолеть, была возрастной: каждая смена жанра в ней знаменовала собой прибытие нового поколения и угрожала всем сомневающимся бесчестьем, понуждая их убираться прочь, тяжело опершись на клюку и бормоча бессильные проклятия вослед юности, уносящейся от них в танце.

Тем не менее, несмотря на смену имен и названий, всегда находились люди, которые утверждали, что музыка, описываемая этими названиями, в основе своей остается одной и той же. Сидни Беше[127] помнят как одного из величайших новоорлеанских джазовых мастеров, однако сам он до конца своих дней настаивал, что играет рэгтайм. «Джаз — это то, как нашу музыку назвали белые люди, — пишет он в своих мемуарах 1950 г. — Когда вам говорят „рэгтайм“, вы его чувствуете, в самом этом слове заключен дух музыки. Он родился из негритянских спиричуэлов, из пения [моего деда] Омара, из его ритма. А джаз — джаз может значить все, что угодно: обдолбаться, потрахаться, потанцевать в зале. Раньше его писали jass, что означало „трахаться“. Зато когда вы говорите „рэгтайм“ — вы говорите „музыка“»[128].

Луи Армстронг, который пережил Беше на двенадцать лет, продлил эту логику вплоть до эпохи рок-н-ролла:

Когда-то ее называли levee camp music[129], потом, в мое время, рэгтаймом. Когда я переехал на Север, то стал слышать там о джазе, чикагском стиле, диксиленде, свинге. Все это были улучшения того, что мы играли в Новом Орлеане. Но всякий раз, когда менялось название, все получали чек на большую сумму. И всю ту разную потрясающую музыку, которая играет сегодня, — сплошные гитары, само собой, — можно было услышать еще в старых баптистских церквях, где сестры вопили гимны до тех пор, пока с них юбки не слетали. Старое вино в новых мехах[130].

Здесь нет правоты или неправоты. Всякая музыка черпает из более ранних источников, всякая музыка эволюционирует, и все жанровые деления произвольны — не потому, что они не покоятся на реальных различиях, но оттого, что в подобных процессах всегда есть континуальность и разрыв. Музыка подобна речи: формы общения между людьми варьируют от района к району, от года к году, от региона к региону, и решения о том, как разделить все эти типы речи на разные языки, чаще мотивированы политическими и историческими причинами ретроспективного характера, нежели лингвистикой. Тот факт, что голландский и фламандский обычно классифицируются как два разных языка, в то время как разнообразные варианты арабской речи в Египте считаются диалектами, не имеет никакого смысла с точки зрения лингвистики, однако отражает историческую реальность, в которой голландцы и фламандцы предпочитали подчеркивать свои различия, в то время как марокканцы и египтяне, напротив, делали акцент на своем панарабском единстве. Точно так же с точки зрения музыковедения нет ни одной причины, по которой Скотт Джоплин и Фэтс Уоллер должны быть помещены в разные категории — рэгтайма и джаза — при том, что Уоллер и Чик Кориа[131] считаются джазовыми музыкантами. Причина, по которой большинство историков согласны, что рэгтайм был вытеснен джазом в конце 1910-х гг., в то время как джаз прожил, эволюционируя, до XXI века, состоит в том, что в первом случае консенсус критиков состоял в том, чтобы обозначить разрыв, в то время как во втором те же критики захотели сделать упор на континуальности[132].

Музыковеды часто отличают рэгтайм от джаза на основании того, что первый покоится на двудольном метре, а второй на четырехдольном, и это отличное объяснение. Действительно, в танцевальных ритмах конца 1910-х гг. намечается заметный и отчетливый сдвиг, который стал особенно очевиден в 1930-е гг., и это может служить логичной границей между стилями. Но для Беше, который удобно чувствовал себя в обеих метрических сетках, продолжал играть в момент смены ритмической парадигмы и оставался активным еще долго после этого, более резонным представлялось считать, что оба типа ритма являются составляющими одного стиля.