Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 63 из 73

Глава 39

Банька у домовых и впрямь вышла на славу – и пара хватало, и воды, и квасу душистого,

и веников упругих. Сов и царевич целый час провели в мыльне, несмотря на то что Иван

торопился скорее в горенку, к жене любимой. Напарились, намылись, вышли под звездное

небо в одних сорочках – загляделись.

– Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины

3

…

– Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность

раскинувшегося над головой неба.

Постояли они еще минуту и в терем пошли.

Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье

одеяло, к ладе своей.

Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали

молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы

дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и

гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все!

Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не

знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы

поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую

свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня,

когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не

запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел…

Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть

бабкины слезы будущему внуку оберегом станут!

Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались,

сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой:

– Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут!

Пришлось молодым подниматься да собираться.

Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и

сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник,

золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует!

Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага

скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема

медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с

сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все

крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная!

Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда

домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую

дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ

возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не

может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги

царю-батюшке.

Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой

путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо.

Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса

Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны

разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом

шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше

разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая.

И гордость материнская на ее лице цвела!

Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его

меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье,

да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись.

Открыл было рот царь Берендей – на сына-неслуха рявкнуть, невестку будущую

приструнить, да и застыл. Наряд на Прекрасной не девичий – женский! А Иван ее по

руке погладил, успокаивая, и кольцом серебряным блеснул. У мужа молодого колечко

серебряное, у женки молодой – золотое!

– Ах, прохвост! – только и успел царь сказать, как царица-матушка до него добралась

да рукой своей уста ему затворила.

– Не смей нашего сына бранить! Не знаешь ты ничего, Берендей, а уже винить собрался!

Ну-ка, пасынки мои, сами признаетесь в делах черных, или мне свидетелей призвать? –

и голос ее благодаря Ивану разнесся по всему двору и до города долетел.

От удивления все, кто возмущался, замолчали тут же, а Василий и Артемий так с лица

спали, что царь-батюшка и сам догадался, что дело тут нечисто. Обернулся к ним со

всей своей могутной силой, пристукнул по крыльцу посохом царским, требуя ответа.

Однако ж хватило царским сыновьям гонору – выступил вперед Василий, да и сказал:

– Ты, отец, при своих ближниках клялся, что уступишь престол тому, кто привезет тебе

Жар-птицу! Выполняй свое обещание!

– Да, отец, – поддакнул Артемий, – уступай трон Василию! Пора уже!

Прищурился Берендей, но тут окружили царевичей змеевичи и начали то же самое кричать:

– Уступай трон, царь Берендей! Обещал, выполняй свое обещание!

И голоса их далеко разносились по двору и по городу. Оглянулся царь на бояр своих, а

те стоят потупившись. Кто Артемию золота должен, кто Василию дочь свою подсунул и

ждет – вдруг да женится на ней царевич? А не женится, так хоть золота отсыплет или

городок в провинции подарит “на прокорм”?

Помрачнел Берендей. Понял, что упустил свой Двор. Кто-то уж давно на сворке у Артемия

сидит, кто-то Василью пятки лижет. А царица-матушка вдруг посветлела лицом, да и

добавила:

– Верно все, царь Берендей. Обещал трон отдать тому, кто добыл Жар-птицу, отдавай!

Сын твой умен, красив, да и женат уже, все условия выполнены!

Замолчавшие было змеи зашипели дружно. Приосанившийся Василий волком на брата

младшего посмотрел, а вперед Белый Сов выступил:

– Я волхв, хранитель пути. Приставлен был к Ивану-царевичу, чтобы он верно путь

царский прошел. Вот, государь, смотри! И вы смотрите, люди служивые да посольские, и

змеины детища смотрите, потому что клятву дал государь строгую и выполнит ее до

последней буквицы!