Страница 63 из 73
Глава 39
Банька у домовых и впрямь вышла на славу – и пара хватало, и воды, и квасу душистого,
и веников упругих. Сов и царевич целый час провели в мыльне, несмотря на то что Иван
торопился скорее в горенку, к жене любимой. Напарились, намылись, вышли под звездное
небо в одних сорочках – загляделись.
– Особое время настает, – сказал хрипло Сов, – завтра уже осенины
3
…
– Значит, завтра к царю и пойдем! – твердо сказал царевич, ощущая бесконечность
раскинувшегося над головой неба.
Постояли они еще минуту и в терем пошли.
Сов – в мастерскую, на топчан, а Иван под самую крышу – в светелку, под соболье
одеяло, к ладе своей.
Всю ночь над царским теремом грохотала гроза. Лил дождь, гремел гром, сверкали
молнии. Опытные старики пугали молодежь: где это видано – на осенины гроза? Ладно бы
дождь холодный зарядил, а то ведь сверкает так, что в палатах царских светло, и
гремит, словно табун по крышам несется! Неладно это все!
Только матушка-царица в своей светелке поясок новый плела да усмехалась. Ей ли не
знать, как у ведовки да мага свадьба празднуется? Какие силы собираются, чтобы
поплясать в небе над их опочивальней? Забыли жители столичные, как на царскую
свадьбу гроза смыла почти месячную засуху. Как гремело и сверкало почти три дня,
когда Берендей на Премудрой женился. Правда, свадьба та летом была, никто и не
запомнил. А теперь вот сын, Иванушка, ладу привел…
Царица уронила слезинку на красно-белый нарядный пояс и не стала ее смахивать – пусть
бабкины слезы будущему внуку оберегом станут!
Поутру Иван и Елена не спешили вставать. Нежились под собольим одеялом, обнимались,
сладко целуясь, пока не выкатился шариком из угла домовой:
– Вставай, царевич! Царица-матушка меня прислала, невесту везут!
Пришлось молодым подниматься да собираться.
Василиса к невестке кикимор прислала – с нарядом замужним, с убором драгоценным, да и
сама принарядилась в платье царское, кокошник жемчужный с каменьями, да летник,
золотом шитый, соболем отороченный. Чтобы издалека видно было – царица шествует!
Тут зазвонили колокола, загудел народ, распахнулись ворота, въехала колымага
скромного вида, но стрельцами окруженная, и к высокому крыльцу царского терема
медленно, шажочком покатилась. На крыльце невесту сам царь Берендей встречал с
сыновьями, да бояр и боярынь видимо-невидимо. А холопы да слуги верные все
крыши-заборы обсели, чтобы разглядеть, что ж там за Елена такая Прекрасная!
Будто в ответ распахнулась калиточка резная царицыного терема. Шмыгнули оттуда
домовые, катнули красную дорожку суконную до самого царского крыльца! Не простую
дорожку – заговоренную! Катится дорожка и всех со своего пути распихивает. Народ
возмущается, кричит, пытается дорожку эту затоптать, да встать на нее никто не
может. Так и докатилось суконце красное до самого крыльца – уперлось в ноги
царю-батюшке.
Потемнел лицом Берендей, поднял голову, глянул на того, кто посмел своей дорожкой
путь для невесты перекрыть, да и застыл, позабыв, как выдыхать надо.
Во всем блеске позднего осеннего солнышка шла к нему по дорожке червленой Василиса
Премудрая. Кокошник сиял, бармы царские зеленые да алые лучики в стороны
разбрасывали, наручи шелк изумрудный прихватывали, летник темно-зеленый, золотом
шитый, сиял-переливался. Ничуть не изменилась царица-матушка за десять лет, тоньше
разве что стала да печальнее. Но шагала все так же ровно и плавно, аки лебедь белая.
И гордость материнская на ее лице цвела!
Перевел взор Берендей жене своей за спину и губы в полоску сжал. Иван, сын его
меньшой, шел в наряде царском, а с ним под руку, в алом летнике, в алом же платье,
да в кокошнике жемчужном – Прекрасная шла потупившись.
Открыл было рот царь Берендей – на сына-неслуха рявкнуть, невестку будущую
приструнить, да и застыл. Наряд на Прекрасной не девичий – женский! А Иван ее по
руке погладил, успокаивая, и кольцом серебряным блеснул. У мужа молодого колечко
серебряное, у женки молодой – золотое!
– Ах, прохвост! – только и успел царь сказать, как царица-матушка до него добралась
да рукой своей уста ему затворила.
– Не смей нашего сына бранить! Не знаешь ты ничего, Берендей, а уже винить собрался!
Ну-ка, пасынки мои, сами признаетесь в делах черных, или мне свидетелей призвать? –
и голос ее благодаря Ивану разнесся по всему двору и до города долетел.
От удивления все, кто возмущался, замолчали тут же, а Василий и Артемий так с лица
спали, что царь-батюшка и сам догадался, что дело тут нечисто. Обернулся к ним со
всей своей могутной силой, пристукнул по крыльцу посохом царским, требуя ответа.
Однако ж хватило царским сыновьям гонору – выступил вперед Василий, да и сказал:
– Ты, отец, при своих ближниках клялся, что уступишь престол тому, кто привезет тебе
Жар-птицу! Выполняй свое обещание!
– Да, отец, – поддакнул Артемий, – уступай трон Василию! Пора уже!
Прищурился Берендей, но тут окружили царевичей змеевичи и начали то же самое кричать:
– Уступай трон, царь Берендей! Обещал, выполняй свое обещание!
И голоса их далеко разносились по двору и по городу. Оглянулся царь на бояр своих, а
те стоят потупившись. Кто Артемию золота должен, кто Василию дочь свою подсунул и
ждет – вдруг да женится на ней царевич? А не женится, так хоть золота отсыплет или
городок в провинции подарит “на прокорм”?
Помрачнел Берендей. Понял, что упустил свой Двор. Кто-то уж давно на сворке у Артемия
сидит, кто-то Василью пятки лижет. А царица-матушка вдруг посветлела лицом, да и
добавила:
– Верно все, царь Берендей. Обещал трон отдать тому, кто добыл Жар-птицу, отдавай!
Сын твой умен, красив, да и женат уже, все условия выполнены!
Замолчавшие было змеи зашипели дружно. Приосанившийся Василий волком на брата
младшего посмотрел, а вперед Белый Сов выступил:
– Я волхв, хранитель пути. Приставлен был к Ивану-царевичу, чтобы он верно путь
царский прошел. Вот, государь, смотри! И вы смотрите, люди служивые да посольские, и
змеины детища смотрите, потому что клятву дал государь строгую и выполнит ее до
последней буквицы!