Страница 5 из 73
Глава 2
Проснулся Иван в то зыбкое время, когда до рассвета остается совсем чуть-чуть, но мир
еще окутан плотными сумерками. Ты знаешь и веришь, что солнце взойдет, но пока, в
самый темный час, все кажется застывшим и безмолвным.
Разбивал эту мистическую тишину только шепот под окном.
Сначала царевич вскинулся, желая шикнуть на болтунов, потом затаился. Очень уж
необычно звучали голоса. Вроде и женские, но не совсем. Один говорил с плачущими
интонациями, словно пел грустную песню, второй с радостными, словно собирался
пуститься в пляс.
– Царевич, у нас остановился царевич, – плакал грустный голос, – мла-а-адшенький,
бе-е-е-едненький!
– Красивый царевич, сильный царевич, – радовался веселый голос, – маг одаренный,
родовую силу взявший. А денег заработает!
– Глу-у-упый царевич, – снова рыдал грустный голос, – не знает, что братья его не
ждут, хотят, чтобы сгинул в дальних краях! Да и царь-батюшка подкидышем считает!
– Да зачем ему знать? – веселился кто-то. – Братья сами по себе, Иван – сам по себе.
Царь-батюшка сыном еще гордиться будет!
– А вот царица-матушка любимого сыночка не уви-и-идит!
– Зато обнимет!
– Но ведь не уви-и-и-идит!
– Зато внуков понянчит!
– Как же понянчит, если его убивцы ждут?
– Пустяки, старые пряхи ворожат Ивану долгую жизнь.
– Долгую, да печальную!
– Ничуть не печальную, – возражал веселый голос, – не каждому столько удачи отсыпает
Доля.
– Так и Недоля щедро сыплет!
– А Доля все-таки больше!
Ивану этот спор уже надоел. Он подкрался к окошку и выглянул в него. Внизу под окном
густо росли кусты шиповника, и никто не прятался в колючих ветвях.
Удивился Иван, лег на спину, вгляделся в конек крыши и выругался шепотом:
– Твою ж техномагическую корреляцию!
Прямо возле его оконца, на карнизе лобовой
2
доски сидели две птицы с
женскими головами! Одна была бледной и грустной, с полураспущенными черными косами и
тяжелым венцом на голове. Вторая – румяной, веселой, с узким блестящим венчиком в
рыжих кудрях.
“Сирин и Алконост!” – в панике подумал царевич.
Он так удивился появлению этих мифических красавиц, что прослушал все, что они
говорили дальше. Только отдельные слова уловил: “друг, конь, девица”. А когда все же
пришел в себя, солнце протянуло первый луч сквозь серую мглу, и птицы, взмахнув
крыльями, вспорхнули в вышину, а на подушку Ивана приземлились два перышка – черное
и рыжее.
Полежав некоторое время в ступоре, царевич бережно подобрал перышки, скрутил ниткой,
выдернутой из опояски, и прибрал в футляр с маготестером. Пусть учеба в
Техномагической Академии Златогорья выбивает из головы разную чушь, но легенды,
сказки, предания – всему этому техномаги находили объяснения, да и реальные примеры
приводили не скупясь.
Ивану в босоногом детстве много сказок рассказывали – он до них великий охотник был.
Вот и про Сирин да Алконост немало поведали. Одна поет песню радости, предвещая
счастливое будущее, вторая поет песню печали, суля беды и несчастья. Однако
человеческая жизнь странная и сложная. Если является герою только одна птица – быть
беде. Запоет Сирин о печали, а на деле человеку прибыток будет. Наследство,
например. Запляшет Алконост от радости, а радость та – пир поминальный. А коли
обе-две над оконцем поют, значит, жизнь будет долгая, интересная, и всему в ней
место найдется – и печалям, и радостям.
Полежал Иван еще немного, дождался, как внизу забрякают ручки ведер да кастрюли,
давая постояльцам знак, что на кухне уже хлопочут насчет завтрака, и встал.
Спустился вниз, вышел во двор, нашел колодец, вылил на спину пару ведер ледяной воды,
выпрямился во весь свой немалый рост, взглянул на встающее солнце и улыбнулся –
хорошо!
Тут хозяйка из двери кухни выглянула, усмехнулась, плечом повела, да к столу
пригласила. Уже направляясь за ней в трактир, Иван вдруг заметил вышитые по подолу
темной юбки колеса судьбы. А на переднике – двух птиц с женскими головами, поющих на
затейливо закрученных ветках. Уж не к самой ли Пряхе в гости он угодил?
Впрочем, поглощая горячую мясную кашу, что всю ночь томилась в печи, царевич о своих
подозрениях позабыл. Кроме него в трактире постояльцев не было, лишь кутнувшие
вечером мужички забегали за рассолом и чарочкой, получая от хозяйки пару слов или
щелчок по лбу.
Плотно наевшись, Иван прикинул путь до столицы и решил не рисковать. Не зря птички
над окном распелись.
– Хозяюшка, собери-ка ты мне припас дорожный, – попросил он. – Поплотнее, дня на два.
Трактирщица улыбнулась, кивнула и скрылась в кухне, оставив за стойкой дочь. Та к
мужикам была помягче – и рассолу наливала, и чарку, по лбу не стучала, но тяжелым
взглядом окорачивала любителей пошуметь и повозмущаться.
Хозяйка обернулась быстро – сунула Ивану добротный дорожный мешок, даже с лямками, и
уставилась с усмешкой.
Этот фокус царевич тоже знал. Вынул золотую монету и отдал без сожалений. Если Пряха
решила тебя наградить – не копайся в гостинцах, обидится. Но плати щедро, даже если
там сухой калач и гнутая подкова – видно, нужны они тебе будут в пути, а то и жизнь
сохранят.
Монета мелькнула и пропала, а хозяйка неожиданно поторопила царевича:
– Поспешай, гость дорогой, а то мимо счастья своего проедешь!
Удивился Иван, обрадовался. Была у него заноза в сердце. Рано царевича из отчего дома
на чужбину выпихнули, долго он привыкал к учебе, к чужим лицам вокруг, и потому,
наверное, запер свое сердце. Много в ТАЗу девушек училось. И умницы, и красавицы, и
магички отменные – а ни одна по сердцу не пришлась. Погулял с ними Иван, в
трактирчик сводил, на звезды полюбовался, но ни одной предложения не сделал. А тут
сама Пряха ему счастье сулит!
Быстро собрал Иван вещички, кадавра своего из конюшни вывел, сел да поехал куда глаза
глядели – по тракту, до самой столицы проложенному.