Страница 33 из 73
Глава 20
Артемия Иван обнаружил к полудню – тот забрался на сеновал над конюшней и сладко
похрапывал. На попытки разбудить капризно дергал пухлой ножкой, ныл и стонал, а
потом вообще ругаться начал, да только у Ивана сил не было все это слушать:
– Вставай, Артемий! Царь-батюшка идет яблоки считать!
Вот тут средний царевич колобком с сеновала скатился! Отряхнул кафтан, пригладил
пятерней реденькие волосы и уставился на младшего брата:
– Ну?
– Что “ну”?
– Царь где?
– Идет! – сказал Иван и показал на яблоню.
Среди желтеющих листьев сиротливо золотились последние яблочки, дюжины полторы, не
больше!
Артемий причитал долго и допричитался – Берендей в самом деле пришел. Глянул на
яблоню хмуро и постановил:
– Тебе, Иван, эту ночь караулить! Хоть одно яблоко мне убереги!
Вздохнул младший царевич, да куда от воли отцовской денешься?
На закате вышел в сад, сел под деревом, подумал и дудочку достал, заиграл негромко
простую мелодию из трех переборов. Потом другую, потом третью, так и боролся со
сном. А когда совсем невмоготу стало – вынул из воротника булавку заговоренную и все
пальцы себе поколол, чтобы не уснуть.
Держался Иван почти до рассвета, а в час волка вдруг упала на сад тишина! Да такая,
что и ветра не слыхать! Ни один листочек не дрогнет, ни одна собака не гавкнет! От
тишины этой вздрогнул Иван, размял неслышно плечи и приготовился вора ловить. Все
ждал, что кто-то через воротца кованые полезет или даже через калитку. А может,
подкоп какой устроен? Кто ж знал, что воришка с неба опустится?
Сияющая огнем и золотом птица спустилась с темного неба, вцепилась когтистыми лапами
в ветку и ну яблочки в себя убирать! Иван от наглости такой опешил и, пока в себя
приходил, – Жар-птица уже последнее яблочко склевала.
– А ну, стой! – взревел Иван, подпрыгнул, хотел за лапы птичку схватить, да только за
хвост уцепить сумел. Рванулась птица ввысь так, что потянула царевича за собой!
Дернулся он, а птица его в макушку клюнула, сшибая шапку, и вырвалась! Только перо
на траву упало.
А через миг на Ивана обрушился шум просыпающегося царского двора.
Пели петухи, лаяли собаки, перекликались слуги…
Вздохнул царевич, подобрал перышко, завернул в платок, заглянул в терем, чтобы
умыться и переодеться, а после к царю-батюшке пошел. Не любил Иван неприятные дела
откладывать – лучше уж сразу гора с плеч.
Царь Берендей младшего сына принял в горнице, полной бумаг и книг.
Сидел государь не на троне, а в просторном, удобном кресле с подушками и одет был
по-домашнему – в просторный шлафрок из китайского шелка, да в тафью бархатную с
малой вышивкой.
Поклонился Иван царю-батюшке, вздохнул тяжело и признался:
– Не удалось мне, батюшка, вора остановить, ни одного яблока на дереве не осталось!
Потемнел лицом государь, кулаки сжал на подлокотниках, но сдержался – хотя видел
царевич, как ему хочется высказаться. Но зачем на меньшого орать, коли старшие не
справились?
– Зато узнал я, кто яблоки воровал, – со вздохом признался Иван и вынул из-за пазухи
перо Жар-птицы.
Берендей глазам своим не поверил! Схватил перо, ахнул, когда руку обжег, взялся за
тонкий стержень медного цвета, полюбовался, а после велел шкатулку подать, да не
деревянную, а медную, чтобы перо волшебное терем царский не спалило!
А Ивану царь махнул рукой – ступай, мол. Иван и рад был убраться.
Прошло несколько дней, и вдруг разнесся по столице слух.
Царь-батюшка о возрасте задумался и решил средь царевичей преемника выбрать. А чтобы
лучше решить, кто из сыновей короны достоин, – отправляет Василия да Артемия на
поиски Жар-птицы. Кто, мол, привезет похитительницу, тому и корона!
Иван бы на то и внимания не обратил, да только в ту же ночь ему матушка приснилась,
встревоженная. И велела идти к отцу, тоже в дальний путь проситься.
Не хотелось Ивану дела бросать, да куда деваться, надо – значит, надо!
Пошел к отцу, поклонился, спросил, как царица-матушка наказывала:
– Али ты на меня, батюшка, в обиде? Али сыном своим не считаешь? Отчего братьев моих
послал на поиски, а меня – нет?
Нахмурился Берендей.
Не ждал он, что младший сын будет права на корону заявлять. Жил Иван до сего дня тихо
и в хитростях братских не участвовал. Берендей же проведал наконец, что сыновья
старшие вытворяли, но прилюдно пороть их не стал – услал на поиски дива невиданного
в надежде, что ума им хватит с глаз пропасть и в Тридевятое больше не возвращаться.
– Коли хочешь сильно, и ты поезжай, – пришлось сказать царю.
Но едва Иван за двери вышел, призвал государь самого шустрого своего стольника да
велел выдать царевичу все самое плохонькое – меч ржавый, вместо коня – клячу
деревенскую, да не золота в путь отсыпать, а меди – чтобы далеко не уехал и поскорее
вернулся.
Посмотрел Иван на то, что ему с царской конюшни да рухольни выдали – ругнулся. А
стольник рядом вьется, приговаривает:
– Государь-батюшка осерчает, коли не возьмешь, царевич, подарки его.
– Возьму, – сказал царевич и, вздохнув, принялся клячу ту седлать.