Страница 91 из 186
ОДНОСТРОЧИЕ, ОДНОСТРОК, МОНОСТИХ
Один из видов минимализма в поэзии; стихотворение из одной строки, представляющее собой законченное поэтическое высказывание и обладающее целостной смысловой, синтаксической и метрической структурой.
Традиция связывает происхождение моностиха с фольклорными пословицами, поговорками, а также с авторизованными эпитафиями (см. у Г. Державина: «Здесь лежит Суворов», у Н. Карамзина: «Покойся, милый прах, до радостного утра!»), но как осознанная поэтическая форма однострочие было введено в русскую поэзию Валерием Брюсовым. И введено эпатирующе – брюсовский моностих «О, закрой свои бледные ноги» вызвал шквал разноречивых оценок и до сих пор является объектом многочисленных истолкований, что заставляет процитировать здесь эпизод из воспоминаний Вадима Шершеневича «Великолепный очевидец»: «Когда я однажды спросил у Брюсова о смысле этих стихов, он мне рассказал (возможно, это была очередная мистификация, которые очень любил Брюсов), что, прочитав в одном романе восклицание Иуды, увидевшего “бледные ноги” распятого Христа, захотел воплотить этот крик предателя в одну строку, впрочем, в другой раз Брюсов мне сказал, что эта строка – начало поэмы об Иуде, поэмы, позже уничтоженной автором».
Вдохновленный успехом своего эксперимента у публики, Брюсов, как известно, написал еще несколько моностихов, но они практически не были замечены, как, впрочем, и одиночные пробы его современников, хотя среди них встречались и удачные (см., например, «И кожей одной и то ты единственна» – у Самуила Вермеля, «Он в зеркало смотрел, как в уголовный кодекс» – у Александра Гатова, «Большая честь родиться бедняком» – у Давида Бурлюка). Так что Александр Квятковский с полным основанием констатировал: «Моностих как жанровая форма стиха не привился в русской поэзии».
Но… «Поэтический словарь» А. Квятковского вышел в 1966 году, а спустя четверть века страна пережила подлинный бум однострочий, что связано было, с одной стороны, с вулканической активностью Владимира Вишневского, сотворившего и представившего публике сотни, если не тысячи иронических моностихов, а с другой стороны, с усердием как российских, так и зарубежных коллекционеров и исследователей, обнаруживших одностроки в архиве едва ли не каждого поэта ХХ века. В. Вишневскому, вписавшемуся в систему отечественного шоу-бизнеса, удалось покорить глянцевые журналы, эстраду и телевидение, а коллекционерам и исследователям – представить генеалогию и поэтику моностиха как актуальную научную проблему, итогом чего явились антологии одностроков, составленные В. Марковым (1963), С. Бирюковым (1994), Д. Кузьминым (1996), Ф.-Ф. Ингольдом (1999), историко-литературные разработки М. Гаспарова и С. Кормилова.
Правда, далеко не все теоретические посылки удалось потвердить текстами: так, очевидно, что требованию афористичности, парадоксальности и концентрированности мысли, обычно предъявляемому к моностиху, не отвечают как раз наиболее удачные из однострочий. Тем не менее жанр живет, и емкую коллекцию по-разному выразительных моностихов современных авторов набрать действительно нетрудно. Ну, например: «Окоп копаю. Может быть – могилу» (В. Субботин), «А жизнь проста как завтрак космонавта» (В. Бурич), «Падают птицы улетают листья на юг» (Г. Айги), «Ушла – надкушенное яблоко чернеет…» (Р. Солнцев), «Я нужен тебе для того, чтобы ты была мне нужна» (И. Жданов), «Мы не рабы, рабыни мы» (В. Павлова). А закончить подборку стоило бы, наверное, так: «Не пугайся, любимая, это еще не стихи» (В. Вишневский).
См. АВАНГАРДИЗМ; МИНИМАЛИЗМ; ПАЛИНДРОМ; УДЕТЕРОН
ОДНОТОЧИЕ
Юрий Лотман как-то заметил: «В сфере искусства возможно одновременное создание текстов, каким-либо образом сближающихся, но повторение данного текста невозможно», так как повторение наверняка будет свидетельствовать уже не о творчестве, а о плагиате. «Однако, – говорит Данила Давыдов, – наиболее радикальные формы минимализма чудесным образом противоречат этому тезису. Это касается, в первую очередь, вакуумных текстов при всем их неприметном разнообразии».
Примером и у Д. Давыдова, и у других исследователей художественного авангарда служит обычно «Антология одноточий», составленная Бонифацием (Г. Лукомниковым) и изданная в 1990-е годы коллекционным тиражом. Читать там, разумеется, нечего, а вот разглядывать точки, каждая из которых в гордом одиночестве украшает очередную страничку антологии, разумеется, можно, как можно и на свой манер, не страшась обвинений в плагиате, повторять опыт Бонифация.
Впрочем, охотников последовать этому примеру в современной авангардной литературе пока, кажется, не нашлось.
См. АВАНГАРДИЗМ; ВАКУУМНАЯ ПОЭЗИЯ; ВИЗУАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ; МИНИМАЛИЗМ; ОДНОСТРОЧИЕ; ПЛАГИАТ
ОППОЗИЦИОННАЯ ЛИТЕРАТУРА
Если ориентироваться на предельно широкий смысл этого слова, то окажется, что противопоставлено друг другу едва ли не все на свете: искусство и действительность, профессиональная и непрофессиональная литературы, стихи и проза, роман и рассказ, консерватизм и инновационность, Лев Толстой и Федор Достоевский, Печорин и Бэла. Известно, как много мировой науке дало проведенное формалистами и, в особенности, структуралистами тартуской школы исследование разных типов, форм, уровней и кодов оппозиционности как в словесном творчестве, так и в литературной политике разных эпох.
Информации к размышлению, – если вспомнить выражение Юлиана Семенова, – накоплено столько, что можно просто отослать к ней пытливого читателя. Самим же остаться в рамках более узкого, но зато и более общепринятого словоупотребления, которое под оппозиционностью понимает, – процитируем словарь Брокгауза и Ефрона, – «противодействие путем печати и агитации в собраниях направлению политики правительства», причем такое противодействие, которое конечной своей целью ставит обретение власти. Например, в стране. Или, например, в литературе. Или – хотя бы – в том или ином сегменте литературного пространства. В этом смысле говорят об оппозиционности латентной, «дремлющей», и оппозиционности агрессивной, или экстремистской, выделяют оппозиционность внутри– и контр– (или анти-) системную, различают реальное сопротивление власти (как политической, так и литературной) и многообразные виды его имитации.
Что отлично просматривается на материале литературы советской эпохи, когда официозу, чьей позиции, материализованной в постановлениях директивных органов и в так называемой «секретарской литературе» (Георгий Марков, Вадим Кожевников, Виталий Озеров, Егор Исаев, Александр Чаковский и др.), кто только не противостоял: от убежденных антисоветчиков до писателей, чьи расхождения с властью были, – как заметил Андрей Синявский, – сугубо «стилистическими». Причем и в случае расхождений сугубо, казалось бы, стилистических власть чуяла дьявольскую разницу между импульсами, в принципе не совместимыми с господствующей идеологией, и тем, что ею, пусть и не сразу, вполне могло быть инкорпорировано, а в перспективе даже введено в канон. Одни оппозиционеры, таким образом, оказывались в андеграунде, шли в лагеря или убывали в эмиграцию, а другие, совсем наоборот, мало-помалу осваивались в роли советских классиков. Как, скажем, ведущие представители эстрадной поэзии (Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский) или, наоборот, мастера деревенской прозы, полуопальные в начале пути и повсесердно утвержденные к рубежу 1970-1980-х годов (Виктор Астафьев, Василий Белов, Евгений Носов, Валентин Распутин и др.).
Награды, – припомним Бориса Пастернака, – назначает власть. Она же и определяет – кого в служаки, в столпы общества, кого в приемлемые (для себя) попутчики, а кого и во врагов. Так было еще совсем недавно – когда в пору перестройки одни литературные группы ориентировались, допустим, на симпатии прогрессивного Александра Яковлева, а другие, напротив, искали защиты (и поощрения) у ретроградного Егора Лигачева, так что соотношение официоза и оппозиционности всякий раз определялось сложным и ситуативно менявшимся раскладом сил на Старой площади в Москве.