Страница 162 из 186
ЭПАТАЖ ЛИТЕРАТУРНЫЙ
Художественный прием, направленный на то, чтобы не просто шокировать читателя (зрителя, слушателя), но и оскорбить его, вызвать у него обязательную реакцию протеста. И пора уже, казалось бы, привыкнуть, ибо публику эпатировали еще Пушкин, в кисейных панталонах появлявшийся среди кишиневских барышень, или Верлен, прилюдно орошавший гелиотропы в парижском кафе, но эпатаж до сих пор многими интерпретируется (и зачастую небезосновательно) как литературное (а в некоторых случаях и бытовое) хулиганство.
На заметку коммерческим издателям: можно ведь составить и своего рода антологию эпатажных текстов русских поэтов и прозаиков, открыв ее, предположим, Владимиром Маяковским («Я люблю смотреть, как умирают дети…»), продолжив Юрием Кузнецовым («Я пил из черепа отца…»), а завершив, например, Шишем Брянским («Л… Г…, еврейка, блядь, / Евреев надо всех расстрелять». Свое заслуженное место в этой антологии заняли бы и размышления Виктора Ерофеева о роли ненормативной лексики в отечественной истории («Мат – аналог русского империализма, слово «хуй» – как красный флаг над Рейхстагом – означает: мы дошли, мы победили»), и публицистический пассаж Дмитрия Ольшанского («Страна умерла, но в одной, отдельно взятой точке империи этому геополитическому убийству все-таки помешали. Не стоит село без праведника – Белоруссия, наш старый форпост в борьбе с Врагом, чудом выжила и назло всему “цивилизованному миру” демонстрирует, что можно жить по-другому. ‹…› Вопреки подловатым законам эпохи Лукашенко не сдался»), и иное многое.
Вплоть до рассказа поэтессы-акционистки Светы Литвак об одном из ее наиболее удачных перформансов: «Лето, дворик у входа в ОГИ, 16 июня – Блумов день, тусовка почитателей Джойса. “Тихая хрупкая женщина” в вызывающе открытом, коротком вечернем платье и светлом паричке походит к известному-художнику-акционисту Олегу Мавромати. Заведя светский разговор, я ближе придвигаюсь к художнику, пока его нога не оказывается между моими. Не прекращая беседы, я начинаю писать ему прямо на кроссовку. Я долго терпела, поэтому действие длится и длится. Художник, надо отдать ему должное, не двигается с места, продолжая бессмысленный разговор».
Возникшее, надо думать, у читателя предположение, что такого рода художественные приемы не имеют отношения к литературе, придется отклонить как неосновательное. Ибо именно благодаря таким приемам – как в случае с Маяковским, так и со Светой Литвак – формируется поэтический имидж, осведомленность о котором неизбежно повлияет на восприятие и самых обычных творений того или иного автора, даже если читатель и не осознает подобного эффекта.
См. АКЦИОНИЗМ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ; ИМИДЖ В ЛИТЕРАТУРЕ; НЕНОРМАТИВНАЯ ЛЕКСИКА; СКАНДАЛЬНЫЙ РОМАН; СКАНДАЛЫ ЛИТЕРАТУРНЫЕ; ШОК В ЛИТЕРАТУРЕ; ЭКСГИБИЦИОНИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ
ЭРОТИКА В ЛИТЕРАТУРЕ, ЭРОТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
«Свобода приходит нагая…» – написал Велимир Хлебников. И не ошибся, так как первым приветом свободы явились для многих отнюдь не набоковская «Защита Лужина» в журнале «Москва» и не статьи Николая Шмелева в «Новом мире», а «Греческая смоковница» и «Эммануэль» на экранах комсомольских видеосалонов, статьи о проститутках и гомосексуалистах в газете «Московский комсомолец» и цветные календарики с полуголыми красотками. Не запоздали (или почти не запоздали) и книгоиздатели, вначале сосредоточившись на табуированной классике («Заветные русские сказки», собранные Александром Афанасьевым, «Лука Мудищев», приписываемый Ивану Баркову, «юнкерские поэмы» Михаила Лермонтова, «Баня» и «Возмездие» Алексея Толстого), а затем, классике вдогон, и на произведениях современных авторов – в диапазоне от полуанонимных «Похождений космической проститутки» до повести Юза Алешковского «Николай Николаевич».
Полиграфия поначалу была очень даже так себе, качество подготовки текстов никто и в голову не брал, зато спрос зашкаливал. И казалось, так дело и дальше пойдет – к тотальной сексуализации российской (и прежде всего бытовой, повседневной) культуры, тем более, что и во многих произведениях качественной (или претендующей на качественность) словесности доза эротизма или «опасливой похабщины» – как ядовито назвал это явление Сергей Довлатов – стала весьма ощутимой.
Первым тревожным звоночком для тех, кто поставил на гипервосприимчивость россиян к окультуренным возбудителям сексуальности, явился коммерческий неуспех первых же отечественных эротических журналов, а затем и ошеломляющий провал на рынке русских версий таких флагманов мировой эротической индустрии, как «Плейбой» и «Пентхауз». Тиражи соответствующим образом специализированных книг незаметно съежились до вполне пристойных показателей, наличие «нескромных» мотивов и сцен в «обычной» литературе перестало способствовать ее повышенной раскупаемости, и мало-помалу в нашем мультилитературном пространстве вырисовался особый (и отнюдь не претендующий на гегемонию) подвид эротической словесности.
Для России, разумеется, новый. Жесткая моральная цензура (и самоцензура) в XIX веке, как правило, выталкивала такие сочинения из сферы публичного внимания. Интерес к «проблемам пола» в литературе Серебряного века не успел породить сколько-нибудь устойчивую традицию. А при зрелом социализме квота на эротику выдавалась разве лишь деятелям так называемой секретарской прозы, в целях, – как заметил Сергей Чупринин еще в конце 1970-х годов, – «оживляжа», чтобы обеспечить дополнительный стимул для поглощения романов, например, Юрия Бондарева, Анатолия Иванова или Петра Проскурина неквалифицированным читательским большинством. Исключение, что вполне понятно, составляла неподцензурная литература сам– и тамиздата, но и для нее интерес к тайнам плоти был в подавляющем большинстве случаев (за исключением, может быть, Михаила Армалинского и его немногочисленных последователей) скорее формой противоцензурного протеста или своего рода сексуальным диссидентством (в произведениях Юза Алешковского, Сергея Юрьенена, в «Ожоге» и «Острове Крыме» Василия Аксенова), чем основой авторской стратегии.
А разница между эротической словесностью и «обычными» книгами с эротическим компонентом, как стало очевидно, никак не в степени «откровенности» тех или иных описаний, но именно в выборе стратегии. И сегодняшний вменяемый читатель, не колеблясь с тематической классификацией таких сочинений, как «Золотая ослица» Елены Черниковой «Это – любовь» Левиты Вакст (Светы Литвак), «Море и океан» Ольги Воздвиженской (в области эротописания у нас, как и в детективах, за женщинами безусловный численный перевес), вряд ли отнесет к этому же разряду столь, вне сомнения, непристойные книги, как «Русская красавица» Виктора Ерофеева или «Тридцатая любовь Марины» Владимира Сорокина. Критерий прост: то, что в одном случае – например, сорокинском – всего лишь литературный прием, носитель авторского месседжа, в других составляет суть этого самого месседжа, становясь и центральной темой сочинения, и его определяющим пафосом. И нет пользы, думается, истощать свои силы, отделяя эротику от порнографии или, допустим, порнотики, – как Олег Лукьянченко остроумно предложил называть попытки срастить жесткость плотских описаний с психологизированной чувствительностью. Конвенциальной основы для таких разграничений до сих пор пока не найдено, так что личная позиция оценивающего здесь еще долго будет оставаться важнее самого объекта оценки.
Достаточно отметить, что если книги с эротическим компонентом могут в равной степени принадлежать и к качественной, и к актуальной, и к массовой литературе, то место собственно эротических произведений, безусловно, в зоне досуговой. А часто и прикладной, так как именно благодаря усилиям наших эротописцев оральный (а в перспективе, похоже, и анальный), например, секс был из разряда извращений переведен в число рутинных сексуальных практик, а для юношей и девушек, обдумывающих житье, именно эти книги служат небесполезным практическим пособием.