Страница 158 из 186
Понятно, что читатели, воспитанные на гуманистических традициях русской литературы, будут шокированы и сценой из книги Ильи Масодова, где изображена «хромоногая, беременная женщина с пустынным лицом, взобравшаяся на табурет, повалившаяся с табурета, качающаяся в петле, продолжавшая глухо, однотонно стонать и после смерти, стонать от боли, потому что в петле начались у нее снова роды, недоносок с кровью шмякнулся о землю, сломал себе шею, он был страшен, не походил еще на человека, когда вывернулся в кровавой луже под ногами матери». И – еще один пример – монологом героя-повествователя в романе Анатолия Рясова «Три ада»: «Я чувствую себя ручной гранатой с уже выдернутой чекой, она готова взорваться в любую секунду, уничтожив все вокруг окончательно и безвозвратно. Я испытал бы истинное наслаждение, глядя на то, как все окружающие, все без исключения – молодые и старые, тупые и гениальные, добрые и злые, бедные и богатые, прекрасные и уродливые, плохие и хорошие, мужчины и женщины, – все они, визжа, взлетают на воздух, к чертям собачьим, хаотично разбрасывая во все стороны искромсанные конечности и разбрызгивая мозги!» И уж совершенно понятно, что в стране, которая более десяти лет живет в ситуации необъявленной гражданской войны на Кавказе, исключительно шоковым выглядит гимн Александра Проханова во славу шахидки: «Красавица-чеченка бесстрашно идет умирать, демонстрируя “дух” религиозной веры, священной мести, народной жертвенности, каким в советское время обладали Зоя Космодемьянская, Любовь Шевцова, Лиза Чайкина».
И не спрашивайте: зачем так и такое пишут? Поскольку ответ очевиден: чтобы встряхнуть дремлющее читательское сознание, это – раз, и обратить на себя наше с вами внимание, это – два. И проблема здесь не в моральной оценке тех или иных шоковых воздействий, а в том, что их эмоциональный и смысловой ресурс за последние полтора десятилетия стремительно исчерпался. Или близок к тому, чтобы исчерпаться. В 1989 году фраза Абрама Терца (Андрея Синявского): «Пушкин вбежал в русскую поэзию на тонких эротических ножках» – не только вызвала многомесячную дискуссию в печати, на писательских собраниях, но и едва не стоила места Анатолию Ананьеву – тогдашнему главному редактору журнала «Октябрь», где состоялась первая в России публикация «Прогулок с Пушкиным». А теперь?… Ну, напишет Всеволод Емелин о Пушкине, что мол, «застрелил его пидор / В снегу возле Черной речки. / А был он вообще-то ниггер, / Охочий до белых женщин, / И многих он их оттрахал. / А лучше бы, на мой взгляд, / Бродил наподобье жирафа / На родном своем озере Чад». И что же? Кто-то из читателей, возможно, плюнет и перекрестится, а большинство останется хладнодушным. Ибо, во-первых, к шоковым стратегиям, оказывается, очень быстро привыкаешь, а во-вторых, понятие нормы за последние годы утратило былую директивность, стало гораздо более эластичным или, если угодно, сугубо рекомендательным, так что бесцеремонность в обращении, например, с классиками, со священными (еще недавно) знаками, фигурами и символами национальной культуры уже мало кого задевает.
Вот почему шокирование как прием все явственнее уходит в сферу сугубо коммерческой моды и коммерческой рекламы, а расчет на успешную продажу книг, построенных на этом приеме, обычно проваливается. По-иному, впрочем, уже и быть не может: «обилие табуированной лексики, – пишет, в частности, о таких книгах Всеволод Фурцев, – удивляет именно тем, что ею, как известно, уже никого не удивишь». И можно поэтому только посочувствовать авторам, столь быстро утратившим столь эффектное средство воздействия на публику и оттого ныне безумно страдающим, – подобно Ярославу Могутину:
См. НОРМА ЛИТЕРАТУРНАЯ; ПРОВОКАЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ; РАДИКАЛИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ; СТРАТЕГИЯ АВТОРСКАЯ; ТАБУ В ЛИТЕРАТУРЕ; ЭКСГИБИЦИОНИЗМ В ЛИТЕРАТУРЕ; ЭКСТРЕМАЛЬНОЕ, ЭКСТРИМ В ЛИТЕРАТУРЕ; ЭПАТАЖ В ЛИТЕРАТУРЕ
Э
ЭКЗОТИКА В ЛИТЕРАТУРЕ
Рассказы о дальних странах и/или об образе жизни, который большинству людей представляется необычным, резко отличающимся от их собственного, всегда приманивали любознательного читателя. Что прекрасно знали и древние историки, рисовавшие (часто фантастические) картины варварских земель, и средневековые путешественники, приглашавшие читателей в Индию, Китай, Палестину, Африку, и – в новое уже время – Фенимор Купер и Майн Рид, открывшие европейцам мир краснокожих, Редьярд Киплинг, воспевший колониальные окраины Британской империи, или Джек Лондон, многие повести и рассказы которого посвящены либо Крайнему Северу, либо столь же Крайнему Югу.
И что – продолжим перечень – отлично понимали советские писатели. Как те, кто, подобно Владимиру Арсеньеву в книге «Дерсу Узала» (1923), Александру Фадееву в романе «Последний из удэгэ» (1929–1940), Тихону Сёмушкину в романе «Алитет уходит в горы» (1947–1948), отправлял читателей во глубину России, рисуя быт и нравы малочисленных народов Севера и Дальнего Востока. Так и те, кто, подобно Илье Эренбургу, Виктору Некрасову, Юрию Нагибину, Даниилу Гранину, предоставлял своим «невыездным» читателям возможность совершить хотя бы мысленное путешествие за «железный занавес», поближе к священным камням Европы или мегаполисам Нового Света. Клаустрофобия, остро переживавшаяся многими людьми в советскую эпоху («Границы мне мешают. / Мне неловко / не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка…», – писал об этом комплексе Евгений Евтушенко), хотя бы символически изживалась при чтении книг Тура Хейердала, путевых очерков Иржи Ганзелки и Мирослава Зикмунда, а такие романы, как «Лезвие бритвы» Ивана Ефремова (1962) или «Наследник из Калькутты» Роберта Штильмарка, где авантюрное действие разворачивалось на этнографически пестром фоне иных цивилизаций, были буквально обречены на роль бестселлеров.
Сейчас, после исчезновения препятствий к поездкам российских граждан за рубеж, экзотика такого рода ушла в путеводители и туристические проспекты. Что же касается собственно путевой прозы, то ее пишут несравненно реже, а если и пишут, то еще реже сосредоточиваются на изображении всякого рода этнографических диковин. Главным предметом авторского внимания обычно становится не экзотический материал как таковой, но впечатления и размышления, которые он порождает у писателя. То же самое произошло и с живописанием быта, нравов, верований и менталитетов тех народов нашей страны, которые впору заносить в Красную книгу. О них пишут, но едва ли не исключительно в духе магического реализма, и этнографические реалии в творчестве чукчи Юрия Рытхэу, нивха Владимира Санги, корейца Анатолия Кима, других писателей тем самым утрачивают свою экзотичность, становясь, как правило, лишь отправной точкой для авторского мифотворчества, развертывания оригинальных космогонических, натурфилософских, историософских и иных концепций.
Поэтому в разряд экзотических еще недавно можно было с полным основанием включить лишь роман «Князь ветра» и примыкающие к нему произведения знатока Монголии и Тибета Леонида Юзефовича, проникнутый идеями мистического индуизма роман Дмитрия Морозова «Дважды рожденные» и серию этнографо-приключенческих романов Андрея Ветра (Нефедова) о североамериканских индейцах. И только в последние несколько лет оказалось, что как экзотический может восприниматься и чисто русский материал, если он будет – как, например, в романах Алексея Иванова «Сердце Пармы» и «Золото бунта» – подвергнут специфической обработке в духе новейшей этнолитературы.