Страница 122 из 186
Вопрос, зачем предпринимаются такого типа перекодировки, остается открытым. Так, Михаил Золотоносов, например, предполагает, что причина исключительно в подростковом нигилизме авторов и издателей, стремящихся с хулиганскими целями охаять самое святое в русской литературе. А издатель Игорь Захаров, напротив, убежден, что именно производство адаптированных версий классики – наиболее верный способ приохотить новое поколение к ее чтению. «Если люди, – говорит он, – прочитают моего “Идиота”, может, они вернутся к Достоевскому. ‹…› Я вытаскиваю всем известные книжки из библиотек, из музеев на улицу. Да, при этом книжки пачкаются. Но я ведь не запрещаю никому ходить в музеи».
Вполне возможно, что в этих рассуждениях и есть смысл. Но он пока не обеспечен ни коммерческим успехом отечественных ремейков, ни их собственно литературным качеством. Поэтому правомерно говорить не о нашествии ремейков на наш книжный рынок, а о том, что серьезным писателям и ныне (как, впрочем, и всегда) присуща оглядка на классические образцы. Это, надо думать, и имела в виду Ирина Роднянская, когда квалифицировала роман Анатолия Королева «Человек-язык» как ремейк аксаковского «Аленького цветочка», роман Антона Уткина «Самоучки» – как переделку «Великого Гэтсби» Френсиса Скотта Фицджеральда или, допустим, спрашивала: «Что такое, как не иронический (и весьма пунктуальный) римейк хрестоматийного романа Р. Брэдбери, – «Кысь» с ее санитарами, изымающими книги во имя их “спасения” вместо пожарных, делающих то же самое ради их, книг, уничтожения: и там и здесь тайная полиция носит эвфемистичесие имена, противоположные ее функциям, и здесь и там погибают диссиденты-книговладельцы и вообще утверждается полный тоталитаризм».
См. ДВОЙНАЯ КОДИРОВКА; ПАСТИШ; ПЕРЕКОДИРОВКА КЛАССИКИ; ПРИКВЕЛ; СИКВЕЛ; ФАНФИК
РЕПУТАЦИЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ
Репутация так же соотносится с имиджем, как слава с успехом. Если имидж – это образ, который сознательно или полуосознанно выстраивается самим автором и практически не зависит от мнения других людей, то репутация, как раз наоборот, только из этих мнений и складывается, являясь их суммарным производным, следствием отношения к автору в литературном сообществе, в квалифицированных и неквалифицированных читательских кругах. В этом смысле, – говорит Александр Кустарев, – «репутация – вещь более реальная, чем человек; она и есть реальный элемент общества – общество состоит не из людей, а из репутаций». И в этом же смысле, если автора можно назвать творцом собственного имиджа, несущим всю полноту ответственности за него, то по отношению к собственной репутации автор выступает только в роли ее носителя, зачастую лишенного возможности поправить или изменить мнение, которое о нем уже сложилось в общественном сознании. «Вопрос, – продолжает А. Кустарев, – ставится так: от чего больше зависит репутация автора – от его достижений морально-художественного свойства или от усилий целенаправленных комментаторов?»
Конвенциальный характер репутации очевиден. Очевидно и то, что репутацию, благодаря целенаправленным усилиям, можно, во-первых, создать на пустом месте (и тогда – как правило, в кулуарах – говорят о «дутых», «незаслуженных» репутациях). а во-вторых, ее можно столь же целенаправленными усилиями погубить – например, сделав того или иного автора жертвой остракизма, либерального террора в литературе. Причем если создавать добрую репутацию приходится годами, а чаще и десятилетиями, то потерять ее можно в одно мгновение, что показала, в частности, зимой 2005 года неадекватно жесткая реакция части либерального литературного сообщества на желание Евгения Рейна, Михаила Синельникова и Игоря Шкляревского перевести на русский язык стихи одиозного Туркменбаши.
Понятно, что автор, желающий выработать, приумножить или сохранить свою добрую репутацию, должен беречь честь смолоду, то есть вести себя осмотрительно, а порою и расчетливо, соразмеряя риски и не позволяя себе высказываний или поступков, которые могут быть интерпретированы как бесчестные, порочащие его имя, ибо от некоторых подозрений – например, в плагиате, в сервильности или, особенно, в антисемитизме – уже невозможно (или почти невозможно) отмыться. Поэтому многие писатели, пускаясь на заработки в сфере коммерческой словесности, так часто прячутся под псевдонимами, страшась вызвать неодобрение либо своей тусовки, либо всего литературного сообщества. И поэтому же, как показал опыт работы над биобиблиографическим словарем-справочником «Новая Россия: Мир литературы» (М., 2003), самой страшной тайной, какую многим литераторам хотелось бы скрыть, явилось указание на их былое членство в КПСС. Рискованными для репутации – по крайней мере, в сфере качественной литературы – по прежнему являются опрометчиво обнаруженная близость к сильным мира сего, сотрудничество с одиозными изданиями (например, с газетами «Завтра», «День литературы», «Советская Россия», с журналами «Наш современник» и «Молодая гвардия»), членство в одиозном Союзе писателей России, попадание в лонг– и шорт-листы таких скандальных литературных премий, как «Национальный бестселлер», или похвальные высказывания о писателях, принадлежащих к иному идеологическому и эстетическому лагерю.
Разумеется, отчасти под воздействием идей политической корректности и, в еще большей степени, благодаря имморализму, воцарившемуся в нашем обществе, к проблеме репутации сейчас относятся снисходительнее, чем когда бы то ни было. В глазах журналистов, распорядителей медийного и издательского рынков, а соответственно и в представлении неквалифицированного читательского большинства успешность того или иного автора как бы снимает вопрос о его репутации. Что же касается высокой культуры, представленной, прежде всего, сообществом людей с безупречной репутацией, то их все чаще, – по словам Дмитрия Быкова, – воспринимают как «что-то вроде совета старейшин, которым все регулярно кланяются, но вслушиваться, что они там лепечут по-своему, охотников нет, тем более что все это и так знают наизусть».
И все же апелляции к репутации того или иного автора до сих пор остаются важным инструментом манипулирования общественным сознанием. Здесь выразительным примером может послужить реакция значительной части читающего сословия на постановку в Большом театре весною 2005 года оперы «Дети Розенталя» на либретто Владимира Сорокина, ибо основанием для сокрушительных нападок явилось отнюдь не качество и не смысловая доминанта текста, а репутация его автора – «порнографа» и «калоеда».
Впрочем, так, видимо, будет всегда, поскольку репутация есть то, что наилучшим образом «конвертируется» в успех, в тиражи и гонорары, в премии и гранты, в признание национальным и международным культурными сообществами. «К какому-то возрасту, может быть, годам к пятидесяти, – говорит Дмитрий Пригов, – кодируется уровень, на котором ты обслуживаешься в этом международном сообществе. Условно говоря, получаешь свою цену».
См. ИМИДЖ В ЛИТЕРАТУРЕ; КОММЕРЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА; ЛИБЕРАЛЬНЫЙ ТЕРРОР В ЛИТЕРАТУРЕ; ПИАР В ЛИТЕРАТУРЕ; ПОЗИЦИОНИРОВАНИЕ В ЛИТЕРАТУРЕ; ПОЛИТКОРРЕКТНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ; РАСКРУТКА В ЛИТЕРАТУРЕ; УСПЕХ В ЛИТЕРАТУРЕ