Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 6 из 67

Пришел туман, заботливо укрыл выход из ровных стен, завесил мягкой светящейся пеленой небо. И словно бы совсем немного не дополз до древних ступеней.

Эхо флейты сплеталось с волнами, временами повторяясь, а прочие звуки затихали, и больше ничего не было, и потому камень слушал воду и флейту вместе с деревьями, и простые мягкие сочетания нескольких звуков пробирались куда-то глубоко по ухватистым корням. Где-то очень глубоко камень сделал сегодняшний вздох и прислушался.

Маленькое безвременье тумана приостановило солнце и бег времени, замедлился стук живого сердца, и камень словно бы прислушался, выделив тихое пение дыхания и дерева на краю себя из бессчетных звуков мимолётных живых, услышав их там, глубоко, где возвышение и обрушение крепостей лишь мимолётная возня на шкуре.

Туман чуть расступился, и стал вечер. Карантир в последний раз стряхнул влагу дыхания с края флейты, протер ее и убрал. Вокруг была тишина, и даже маленькие волны почти успокоились. Ногам сделалось прохладно, и он обулся. Сердце его билось медленно и спокойно, как почти не было со времени отъезда. Город остался далеко, отгородился морем, преодолимым вполне, и днями истекшего времени, неодолимыми никакой силой, а значит - недосягаемый в его собственном здесь и сейчас.

Он медленно и неспешно поднялся наверх, где холм ещё кутался в остатки тумана, и влага оседала на каменных стенах брошенного дома.

Что-то дрогнуло и вздохнуло в воздухе, когда он проходил. Кто-то был где-то, досягаемый, но невидимый, и даже обойдя дом, Карантир не увидел никого, но чутье упрямо твердило, что он здесь не один. Хотя он заметил бы и кролика, и мышь, и птицу.

Он отступил на несколько шагов - и посмотрел на дом иначе. Задумчиво вспоминая снова, как это делается, каким странным движением воли и мысли.

Туман сгустился вокруг, и яснее сделался дом, выказывая тепло рук создателей.

Она сидела на пороге - сама как сгусток тумана, сквозь который на мгновение видно то простое светлое платье, то длинные темные волосы, а потом они опять пропадают, словно она никак не может собрать себя, и истаивает на глазах, но отказывается делаться чистой фэа, нагой душой, хватаясь за память тела, платья и волос.

"Кто ты?" - подумал он ей.

"Мари", - отозвалась она мыслью, и имя вернуло ей лицо, и каштановые волосы, и темные глаза на бледном лице, и тонкие брови. - "Я пришла на песню. Здесь холодно. Почему снова тихо? Здесь была музыка. Теплая музыка".

Прикосновение ее мыслей было как туман и мокрое перо. И естественное как дыхание прикосновение сродного ему существа.

Первого.

Единственного.

Почти растаявшего.

"Мари! Откуда ты?" - позвал он.

"Я не помню", - ответила она, держась за камень в дверном проёме, словно за протянутую руку. - "Здесь холодно. Я пришла согреться..."

Лицо ее то скрывалось за завесой, то появлялось снова. И сама она была прозрачной, сама почти как туман вокруг, на грани между зримым и незримым.

Он выхватил флейту, как меч к бою. Заиграл торопливо, так что она вздрогнула испуганно. Перешёл с усилием на более спокойные, мягкие звуки, лихорадочно соображая. Что сыграть ей? Спокойствие и уют лесов? Величие и красоту замков? Шум прибоя?

Поймать настроение волн он не мог, и он заиграл простые песни, что эльфы-землепашцы и лесовики играли в его землях своим полям, своим коровам и диким пчёлам. Часто у них не было слов вовсе, лишь несколько звуков, которыми жители называли пчел, хлеб, поля и погоду, и могли через целую долину спросить у соседа, как поживает его хлеб или не идёт ли шквал. ...Люди, которые пришли позже, говорили эльфам, что им чудились в этих песнях глубокие мысли и размышления о вечном.

На это землепашцы и мастера земли, леса и еды смеялись и отвечали - но ведь хлебное поле, коровы и леса всегда будут нужны, пока стоит земля и ходят по ней говорящие. А о чем поете вы? У вас такие веселые и грустные песни!

О том, что надо пить и веселиться, пока мы живы и молоды, отвечали люди, а то потом состаримся, выпадут зубы, не сплясать, не поесть мяса, а там и умирать.

И они ещё искали глубокого смысла в чужих песнях, в ужасе говорили первые эльфы, знавшиеся с людьми.

...Но перед ним была не смертная женщина. Она не умирала - но и не жила сейчас. Зачем же он подумал об этом?

"Не могу больше," вдруг услышал он ее мысль. "Я должна идти."

Обернувшись, он увидел лишь туман, густой, как молоко.

Ощущение присутствия исчезло. Здесь снова больше никого не было, ни в зримом, ни в сумеречном. Что-то скрыло ее. Возможно, то, что сохранило ее все это время.

Он отложил флейту. С трудом поднялся, чувствуя, как же он смертельно устал.

Вечер вступал в силу, постепенно смеркалось. Туман наполз и окончательно закрыл собой берег и море. Деревья и даже каменные стены дома стали казаться потусторонними, словно бы и их тоже не было здесь.

Придется прийти сюда ещё раз, сказал себе Карантир.

Потерять первое сродное существо, которое он нашел в этом мире? Да ни за что!

Он вернется сюда завтра. Он сыграет ей песню волн и музыку прибоя. Узнает больше и непременно отправит братьям письмо со следующим пакетботом.

***

С мыслями об этом он тяжело шел по тропе назад. Странная усталость его смущала - кажется, странная дева зачерпнула его сил очень щедро. Будь на его месте человек, дело могло быть хуже. Он даже присел отдохнуть в том месте, где рисовал художник. Нашел скомканные листки бумаги с перечеркнутыми набросками маяка, рассмотрел их задумчиво - у молодого человека была уверенная рука, но ему не хватало точности глазомера, и он упорно повторял рисунок, добиваясь точных пропорций башенки... Пока он отдыхал, долгие сумерки гасли, и сквозь полупрозрачную пелену появились летние звёзды над головой. Прекрасная Луиниль показалась над морем.

Вернув себе немного сил, и понимая, что после этой странной встречи и дарения сил ему не помешает хороший ужин и глубокий сон, Карантир поднялся от берега наверх и двинулся по дороге вдоль полей. Здесь он быстрее и удобнее доберется до городка, гостиницы и до горячего чая и хлеба с холодным мясом от заботливого Аллена. Казалось, он не играл и радовался жизни, а долго и тяжело работал, словно в угольной яме или в кузнице очень много страж... Часов, улыбнулся он себе. Часов.

Размеренная спокойная ходьба словно вернула ещё немного сил. Совсем стемнело, все вокруг окрасилось в серый и голубоватые оттенки сумерек. Для людей наступила темнота. Для него пришло время мягких оттенков жемчуга и синевы неба и тонких линий, словно на рисунке пером и акварелью.