Страница 5 из 67
Часть 2
…Если идти от людских поселений прямо прочь, хорошо видно, как распрямляется и сгущается все, что растет, и набирается храбрости все, что ходит и летает.
Вот сузилась тропа, меньше стало пар ног, которые ее топчут — и добавилось вместо них немного лап. Разрослись деревья на склоне, и кусты принялись толкать идущих ветками под локти. Птицы перестали тревожиться, начинают выпрыгивать навстречу и смотреть, кто идёт. Мохнатая мелочь смелее шуршит в палой листве, мыши и землеройки выглядывают из-под корней и из каменных трещин.
Солнце пригрело. Карантир подумал — и стащил сапоги. Подвернул штаны, чтобы не мешали, прижал сапоги локтем и пошел босым по холодным, но уже не ледяным камням. Изнутри них он успевал услышать на ходу прохладное долгое эхо — воспоминания о море.
Потом тропа взобралась на горб розово-серого гранита, он взбежал наверх, наслаждаясь движением, и остановился.
Казалось, что он взошел на маленькую лапу очень большого и очень старого зверя.
Зверь рос из глубин земли невообразимо давно – наверное, с сотворения мира. Море, земля, снова море и снова земля, движения и расколы на части, изнутри и снаружи – все это лишь мелькало над ним, не говоря о дышащих отблесках света на шкуре. Эльфы, люди, все живые существа были равны перед этой древностью, раздвинувшей тело земли и пробравшейся однажды на поверхность, в прожилках трещин и окаменелой земной крови. Самый род теплокровных он успел заметить – множество теплых лап пробежали по нему мимолетно, делясь крохами тепла и сливаясь в одно существо. Потом его укрыло толщей другого камня, а еще позже пришел он. Недавно, совсем недавно для камня, бесконечно давно для живых.
Гранит помнил холод. Гранит помнил лёд. Долго-долго его давила вглубь и выглаживала сверху ледяная толща - достаточно, чтобы запомнить. Лёд запускал когти в каменное тело, расширял его трещины, стесывал своим нежным упорством и каменной крошкой каждый выступ тверди под собой. Лед и обломки камня под ним начисто содрали со зверя верхнюю шкуру из земли и мягкого, жалкого молодого камня, а затем отступили, открыв солнцу и стихиям древний искристый панцирь…
Корни гранита уходили глубоко, в прошлое, в огонь земли, но отзвук льда задержался здесь — в зримом и незримом. Камень ещё расправлял плечи после этой тяжести, постанывая от удовольствия каждой лапой, каждой костью земной. Дни лета и ночи зимы мерцали над ним, набрасывая по ночам горсти снежной мимолётной влаги, и едва скользили по нему шелестом лап и ног кто-то быстродышащий и сердцебьющий.
В незримом гранит мерцал — костяной, корневой, выступ глубокой земной кости сквозь земную шкуру. Карантир вздрогнул, усилием воли возвращаясь домой. Сжатые, сдавленные чувства его вдруг распрямились, раскрылись, как долго стиснутый кулак, навстречу этой тишине, и едва поддавались воле. Солнце неуловимо перескочило ещё выше, хотя, казалось, прошли мгновения. Смеясь, он взбежал выше на каменный горб, чувствуя себя однодневной бабочкой рядом с порождением Земли.
Теперь все получится.
Теперь он услышит.
Он упал на камень, погладил его ладонями. Невольно подумал о том, какой замок поднял бы на этих камнях и из них. Или нет, не здесь — вон на той горе. Чтобы видеть далеко-далеко.
Потом грустно засмеялся, ведь даже здесь, рядом с земным сроком, он подумал не о доме и не о дворце — о крепости. О неприступных стенах и башнях...
Камень все равно был хорош, какие бы глупости не занимали голову. Море внизу торопливо дышало, облизывая скалы, и неслышный треск в глубине гранита отмечал его дневной вздох.
Ещё немного пройти. Ещё дальше. Где-то там, впереди. Он подхватил вещи, съехал с гранитной лапы и почти побежал.
Казалось, теперь тропа сама его вела, а он бежал, как охотничий пёс, ведомый верховым чутьем. Вскарабкался на новый холм, где тропа уходила от воды - и мелькнула слабая старая тропинка поперек пути.
К морю он повернул, не раздумывая. Пробежал гребнем холма - и остановился. Тропинка потонула в траве, а впереди, на расчищенной поляне, поднимались из густых кустов стены, сложенные из камней. Следы старого огня лежали на них, как мрачные тени, но стены стояли прочно даже без крыши и без защиты от дождей. В основу стен положили гранитные булыжники, а дальше складывали обломки сланцев, ловко сцепляя их друг с другом, так что и без связующего раствора они бы держались долго. В нескольких местах трещины уже рассекли эти стены - но и только.
С моря наползал туман, а стены были тёплыми и яркими, словно подсвеченными вечерним солнцем. Почему вечерним? Он не знал. Но этот дом был вечером, эхом, следом, отблеском, якорем прошлого, в его трещинах проросла трава, и он тихо вздыхал о теплых руках, которые собирали его камни и с песней складывали в стену.
С песней.
Карантир нетерпеливо огляделся, приметил разреженную траву в сторонке и устремился туда. Старая, полусмытая тропа вилась среди деревьев, огромных старых сосен, вонзавших корни в камень, удивительно больших - и спустилась в низину, а потом в гранитную расщелину с прямыми стенами.
Здесь была лестница. Прямые и удивительно ровные сверху ступени, только разного размера, словно кто-то потратил годы, чтобы вырубить ее здесь от склона до самой воды. Гранит был здесь чуть иного цвета, глуше и туманнее. Он спускался, ступени то росли, то уменьшались, и последние уходили в воду, и волны нагромоздили на них обломков и водорослей, но ещё по меньшей мере одна ступень угадывалась там, внизу. Ничьи руки не рубили эти ступени, не было в них иного тепла, кроме солнечного.
Холодный язык моря лежал между ровных ступеней, протягивался, шурша, среди мелких камней на их кромке, и бульканье и журчание отскакивали медленно от стен.
Карантир чуть выше медленно опустился на гранит. Помолчал, слушая море и его эхо.
Не глядя, достал футляр из сумки, а из него - флейту. Простую деревянную флейту из неизвестного красноватого дерева, найденного Амродом в доме Диксонов в самые первые дни. Изрядно старого для смертных земель дерева...
Первые ноты пролетели между ровных стен, отскочили, перемешались друг с другом. Он разминал пальцы, брал ноты верхние и нижние, слушал эхо. Потом уловил ритм волн. Он не плел сложных мелодий, и вовсе играл не за этим - он слушал и возвращал услышанное, как умел. Самые мягкие, чуть глуховатые нижние ноты деревянной флейты для него перекликались с плеском волн, он отвечал этому спокойному шелесту, добавлял ему немного звуков и эха.
Дыхание его выровнялось, он сел ровнее и спокойнее.