Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 67

— Здесь в прошлом веке селились французские колонисты, — подтвердил Аллен. – Они основали несколько поселков на побережье, и между ними тоже стояли дома. А вокруг горы жили индейцы. Так было долго, не одно поколение. А потом случились войны с Англией. Сами, наверное, понимаете, что на войнах бывает... – Ему не хотелось рассказывать, понял Карантир и кивнул. – Большинство французов уехали еще в начале века, а кто остался, тех уже нет в живых. Индейцев тоже прогнали на материк. Вот так все случилось. Теперь здесь только мы и пуритане. В последние несколько лет только рустикаторы появились.

— Кто?

— Горожане, как вы, кто приезжает летом ходить по тропам и жить простой жизнью.

— Не встречал. Тропы видел, но они все больше брошены.

— Так и есть. И дома еще найдете. Фундаменты, вернее. Их тут немало вдоль моря и в глубине. Господин художник все восторгался какими-то печальными развалинами на холмах над морем. Вы могли его там повстречать.

— Пока обошлось. Господин фермер только намекал на опасные места. Сразу захотелось их посмотреть.

— Они не любят посторонних, — сказал хозяин с легчайшим оттенком укора. — Они трудолюбивые, замкнутые и очень религиозные люди, которые были бы счастливы жить здесь в прошлом столетии и ходить в церковь с ружьями, чтоб отбиваться от дикарей и не иметь лишних соблазнов. Не дразните их, мистер Фэйнор. Оставьте им их покой. Мир и так меняется слишком быстро.

Карантир и сам не смог сдержать вздох. Он был бы определенно в чем-то рад оказаться в этой стране сто лет назад, а не сейчас. Наверняка людей в городах и этажей в домах было бы гораздо меньше, а лесов — больше.

— Благодарю, мистер Аллен, — сказал он, вновь отпивая чай с клубами молока в глубине. — У меня нет намерения их тревожить. Не беспокойтесь.

Он был уверен, что хозяин о чем-то умалчивает. Что он сам одновременно и жалеет фермеров, о которых говорит, и в чем-то опасается их. В этих уединенных местах даже немногие люди, сплоченные своей верой или своими страхами — будут силой.

Художника он встретил на следующий день, отправившись по береговой тропе. И за одним поворотом сперва услышал невнятные обрывки песни, учуял запах дешевого табака, а потом увидел человека и его мольберт. Хотя возможно, мольберт и его человека. Мольберт был массивным и неуклюжим в разложенном виде, а человек — невысоким, в городской одежде, похожий на студента. Он обернулся и замахал рукой.

— О, вы и есть мой таинственный новый сосед? — сказал он весело. — Я Питер Росс. Как вы?

— Я Карантир Фэйнор, и я не люблю риторические вопросы. Таинственный сосед из нас двоих именно вы, это вас третий день нельзя увидеть в гостинице.

Тот засмеялся.

— Так и есть! Мне не спится, жаль упускать такие рассветы и закаты! У вас очень необычное имя, вы издалека?

— Из Аризоны.

— Ого! — сказал художник с искренним восторгом. — Человек с дальнего запада! Спите с револьвером под подушкой? Гоняете скотокрадов вместо танцев?

— Приехал изучать финансы, — сказал Карантир с усмешкой. Но воодушевление художника его позабавило, и он улыбнулся по-настоящему. — Но да, гонять бандитов мне с братьями доводилось.

— Удивительно, — искренне сказал Питер. — А я вот никуда дальше этих мест не ездил. Я из Нью-Йорка, из художественной мастерской самого Томаса Коула! Слышали про него, конечно же. Что значит, нет? — тоже искренне удивился он. — Коул весьма знаменит, он прекрасный пейзажист! Надеюсь, когда-нибудь и я сделаюсь известен не меньше! — сказал Питер с гордостью, глядя на Карантира снизу вверх без смущения.

На его мольберте лежали цветные наброски, сделанные акварелью, и небольшие эскизы маслом на картоне. Он, несомненно, пытался уловить нежные рассветные краски над морем и отблески этого света на темных прибрежных камнях и на белых стенах маяка, стоявшего на приземистой гранитной скале в море.

— Я вижу взгляд знатока, или мне показалось? — спросил Питер немедленно.

Карантир для себя окончательно определил его — безобидный, общительный, искренний, но говорливый и местами назойливый. Впрочем, после двух дней почти одиночества это не так сильно раздражало, как могло.

— Мои братья рисуют и работают с деревом и кожей.

— О! Прикладное искусство на дальнем западе? И как, им удается .. заработать этим? Я ещё только учусь, так что доходы мои к сожалению невелики. Да и люди ещё мало понимают новые стили живописи и романтический пейзаж. И не ценят собственную страну! Здесь же прекрасные места, ничем не хуже Италии! – Он вздохнул. – Что поделать, мы сильно отстаём от Европы в области культуры. У меня в номере есть два превосходных оттисков пейзажей Коула, я с удовольствием вам их покажу! Публика непременно дозреет однажды до понимания!

— Заработать — не очень. Но прожить можно, если быть в хороших отношениях с торговцами. Впрочем, моя семья занимается разными делами. Законными, — уточнил Карантир и засмеялся, видя, как блеснули глаза Питера. Кажется, тот успел вообразить его романтическим злодеем. Мысль сделалась внезапно неприятной.

Он присел на камень, глядя на море и маяк. Решил, что нужно сплавать туда, и лучше на лодке, хотя можно и без нее, но здешнее море было холодным. Эти прибрежные воды шли с севера и прогревались медленно, а может быть, и не бывали теплыми никогда. Он плавал в них без вреда для себя, но удовольствия это не доставляло, а особенно мешали необходимость снимать и потом надевать не слишком удобные одежды на холодном ветру, на мокрое или едва вытертое тело вместо того чтобы позволить себе высохнуть или набросить халат. Люди были поразительно застенчивы и беспокойны по отношению к своей наготе. Он этого не понимал — только свыкся с этим.

Питер вернулся к работе, не переставая говорить — и Карантир, забавляясь, слушал. Художник не был неприятен — за беспорядочной и немного беспокойной речью прятался человек искренний и чувствительный, без двойного дна и без рассудочной закрытости. Должно быть, ему самому нелегко приходится...

А Питер рассказывал. Карантир не раз уже замечал такое — его присутствие внушало некоторым людям доверие, и они охотно начинали разговоры по душам. Временами случалось и совсем наоборот, кому-то он внушал отчаянную неприязнь — особенно тем, кто привык чувствовать себя сильными и властными, и чутьем ощущал присутствие соперника, которого не удастся ни запугать, ни продавить. А безобидные и беззлобные люди, хоть и пугались поначалу, затем порой проникались к нему необъяснимым доверием, рассказывая ему свои личные тайны и семейные беды.